Нимфа

Нимфа

София Монтроне

Впервые опубликовано в Великобритании в 2026 году

издательством Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE

canongate.co.uk

Впервые опубликовано в США в 2026 году издательством Avid Reader Press,

импринтом Simon & Schuster, LLC

1230 Avenue of the Americas

New York, NY 10020

Цифровое издание впервые выпущено в 2026 году издательством Canongate Books

Copyright © Sofia Montrone, 2026

Право Софии Монтроне быть признанной

автором этого произведения заявлено ею в соответствии

с Законом об авторском праве, образцах и патентах 1988 года

Издательство Canongate поддерживает авторское право, существующее для поощрения творчества и справедливого вознаграждения авторов, художников и других создателей за их труд. Никакая часть этой книги не может быть использована или воспроизведена каким бы то ни было способом в целях обучения технологий или систем искусственного интеллекта. Canongate прямо исключает данное произведение из сфер интеллектуального анализа текста и данных (Статья 4(3) Директивы (ЕС) 2019/790).

Стихотворение «Gravelly Run» из сборника The Complete Poems of A. R. Ammons: Volume 1 1955–1977

А. Р. Эммонса под редакцией Роберта М. Уэста. Copyright © 2017 by John E.

Ammons. Copyright © 1977, 1976, 1975, 1974, 1972, 1971, 1970, 1966, 1963, 1962, 1960, 1959, 1957, 1955 by A. R. Ammons. Используется с разрешения Norton.

Каталожные данные Британской библиотеки

Каталожная запись на эту книгу доступна по запросу в Британской библиотеке

ISBN 978 1 83726 5 145

eISBN 978 1 83726 5 169

Оформление книги: Милли Маккинниш

Уполномоченный представитель производителя в ЕС по безопасности продукции: BGC Sustainability & Compliance, 7 avenue du Général Leclerc, Paris 75014
(gpsr@baldwinglobalconsulting.com)

Микеле, Джо и Энцо

Не знаю почему, но, кажется, довольно
лишь видеть да внимать тому, что входит и уходит

А. Р. ЭММОНС

Нимфа

I

ДЕНЬ ВЫДАЛСЯ СЕРЫМ И СВЕТЛО-ПРОЗРАЧНЫМ, И ЕЁ ОТЕЦ снова заговорил о деревянных конях. Он сидит, закинув ногу на ногу — щиколотка к колену, — на коленях сложен воскресный кроссворд за прошлую неделю. Говоря, он загребает воздух ладонями.

Его рассказ — об Одиссее, который в тот самый миг сидел, скорчившись, в брюхе коня. Снаружи троянцы прижимались ушами к доскам. Елена ходила вокруг, окликая греков голосами их любимых, далеких жен. Никто не отозвался. Все затаили дыхание, замерев без единого движения.

Затем, говорит отец, по всему побережью троянцы принялись ликовать. Они бряцали мечами и лили вино прямо на песок. Плевали друг другу на ладони, со слезами падали на шеи братьям. И за всем этим гомоном и пением — за втаскиванием коня в город, сквозь знаменитые неприступные стены — никто не услышал, как выдохнула тысяча греков. Той ночью греки хлынули наружу из своего укрытия.

— Вот прямо так.

Отец Лео указывает на цепочку муравьев, волокущих свои раздутые тельца. Муравьи здесь по всему отелю — снуют по плитам террасы и по керамической плитке у кромки бассейна. Лео даже видела, как они маршируют по траве, неся над спинами листья, словно плавники. Огненные муравьи способны удерживать вес в пять тысяч раз больше собственного. Лео знает это со слов отца — он рассказал ей во вторую ночь в Италии, когда поймал муравья на мед и зубочисткой расчленил шарики его головы, груди и брюшка, называя каждую часть по очереди.

Он продолжает: «Под покровом тьмы греки выбрались из коня и разошлись по городу, где спали все их враги, и перебили троянцев прямо в постелях».

— Даже женщин и детей?

— Некоторых женщин и детей. Остальных они увезли с собой в Грецию вместе с золотом, доспехами и драгоценностями. Но перед отплытием они сожгли весь город дотла — даже коня.

— Зачем?

— Ну… — Отец почесывает никотиновый пластырь на руке. Кончиком ручки он чертит на столе кружок. — Может, за десять лет им просто осточертело на него смотреть.

— А потом что?

Муха кружит над парфе Лео, подернувшимся глянцем на жаре. Они сидят у бассейна с позднего утра. Лео так взбудоражена, что не может проглотить ни куска. Желудок скачет, как блоха, как брызги воды с поверхности другой воды.

Отец поднимается, сунув газету под мышку. Весь свет льется из-за его спины, так что над ней он колышется огромной темной тенью.

— А потом они вернулись домой.

ОТЕЛЬ ПРИНАДЛЕЖАЛ СЕМЬЕ уже целое столетие и так или иначе всегда был местом для проезжих. Когда-то здесь были виноградники, а в другое время — охотничье поместье. В годы войн его превращали в сельский госпиталь, и в его огромных каменных залах теснились умирающие и мертвецы. Теперь это агритуризмо, куда семьи приезжают учить детей ностальгии по природе. Здесь есть сады, где можно самим собирать абрикосы, и курятники, где можно брать свежие яйца. Люди приезжают сюда подивиться крошечности парных яиц, сладости фруктов, сорванных собственными руками, и семья прислуживает им.

Поместье прижато к склону горы, так что с севера, юга и востока глазу открываются лишь покатые холмы, расчерченные рядами оливковых и лимонных деревьев, а осенью — шпалерами черного винограда. На запад отель смотрит в сторону долины, и вечерами постояльцы собираются у бассейна, чтобы смотреть, как солнце опускается за горизонт. Зрелище это столь прекрасно, что, кажется, никому не приедается.

Даже Лео с Максом выходят посмотреть. Они выставляют большие пальцы в воздух, пытаясь затмить солнце на его пути вниз. Задача непростая: палец нужно держать на строго выверенном расстоянии от лица, чтобы для напряженных глаз он казался точно такого же размера, как далекое угасающее светило. К концу лета они наловчатся настолько, что станут безошибочно предсказывать, когда и где солнце исчезнет за пальцем. Они посвящают этой игре долгие часы — как и другим своим забавам с замысловатыми правилами, — и эти игры упорядочивают их дни.

Лео и Макс приезжали в отель каждое лето с младенчества, и нынешнее лето ничем не отличается. Им десять и девять лет соответственно, разница между ними — 394 дня. Они делят всё на свете на манер погодков, которых время еще не успело разделить. Их чемоданы забиты наборами лего по «Звездным войнам» и цветными карандашами, играми для Nintendo DS, игральными картами и детскими книжками. Когда у Лео выпал первый зуб, она позаботилась о том, чтобы Макс не отставал, и собственноручно расшатала ему резец.

Дни тянутся неспешно. По утрам они плавают в бассейне, играют в «петушиные бои» и «подлодки» и смотрят вверх сквозь толщу воды, наблюдая, как сухой мир мерцает над головой. В полдень, вернувшись после помощи нонне Тине с уборкой террасы после завтрака, мать зовет их на кухню, где работник Давиде кормит их тончайшими ломтиками мортаделлы с кубиками дыни и свежим сыром.

Им нравится кухня с ее глиняными горшками и подвешенными пучками сушеного перца и трав. Давиде и бабушка перемещаются по тесному пространству с отточенной чуткостью танцоров: блюда с фруктами балансируют на предплечьях, супницы с тушеной колбасой и луком вздымаются на плечах. В углу шипит радиоприемник. На плите булькает что-то упоительно-душистое. Когда наступает пора нонне Тине принести свежезабитых кур, Давиде закрывает детям глаза ладонями. В отеле подают и завтрак, и ужин. Нонна Тина и Давиде начинают задолго до рассвета и готовят до позднего вечера, хотя сами редко едят то, что уносят в столовую, предпочитая простую аквакотту, сваренную из обрезков.

Иногда мать детей, Виолетта, берет их в городок у подножия горы, где покупает шелковые платки и саше с лавандой, а когда жара становится невыносимой, угощает их джелато. Это лето Чемпионата мира, лето тысячи суеверий. Во всех витринах развешаны красные корничелли.

— Когда Росси забил первый гол в восемьдесят втором, я сидел прямо здесь, на краю этого фонтана. От восторга плюхнулся в воду и выбил себе зубы. Зубному пришлось ставить новые, но старые я до сих пор ношу в кармане, на удачу, — рассказывает дон Карлино, цирюльник, пока Лео и Макс ждут мать у мясной лавки. Зубы во рту у него ослепительно-белые. Он достает из брюк мешочек и высыпает обломки зубов им на ладони — сморщенные, источенные временем. Появляется мать и торопливо уводит детей. Вечно она всё портит.

В основном мать проводит дни в постели — шторы задернуты, шелковые платки так и лежат нетронутыми в бумажных свертках. Она часто болеет. Быстро уставая, она не может работать дольше нескольких часов кряду. А потом начинаются головные боли. Головокружения. Вот она только что резала помидоры у разделочного стола, а в следующий миг уже оседает на ближайший стул, закрыв лицо руками. В Нью-Йорке она обошла кучу специалистов, но ни один не сумел объяснить, почему она спит по шестнадцать часов в сутки. От чрезмерной усталости лекарств нет. Не сдаваясь, нонна Тина пробует свои средства. Она заваривает мутные чаи и раскладывает ломтики картофеля по лбу дочери. Врачей она не жалует. Она жжет зловонные травы и ставит образок Христа на прикроватную тумбочку. Из-за ее вечной неиссякаемой силы и травяного духа внуки подозревают в ней ведьму. Всё это чрезвычайно забавляет отца Лео, который сам свято верует в целебную силу тайленола.

Пока Лео и Макс играют в бассейне в «Мертвый груз», а мать беспокойно спит за стенкой, отец сидит на балконе и пишет. Он профессор в университете, где каждую осень и весну читает популярный курс лекций по истории человеческих конфликтов. Он работает над книгой, уже пятой по счету, — о войне во Вьетнаме. Его собственный отец служил на этой войне и отправился на фронт как раз после рождения сына. Он пишет от руки в желтых линованных блокнотах. Под рукой у него кофейник с кофе по-американски, из которого он пьет весь день напролет. Лео ждет его — ждет вечера, когда он, быть может, расскажет ей об Одиссее.

ГОСТИ ВЫЕЗЖАЮТ ПО утрам после завтрака, и тут-то начинается работа нонны Тины и Лео. Они сдирают простыни, выбивают шторы, выуживают потерянные носки и кружевные праздничные трусики, купальники-бикини, забытые на смесителях в ванных, и пузырьки с таблетками, брошенные в ящиках тумбочек. Всегда найдется что починить и исправить. Постели, которые надо застелить. Паутина, которую надо смахнуть по углам. Ванны, покрытые налетом грязи, который Лео с нонной Тиной оттирают содой и деревянными щетками. У нонны Тины распухли колени, поэтому Лео драит ванны, пока бабушка обмахивается бульварным журналом.

В молодости нонна Тина слыла первой красавицей, и говорили, что ее сверхъестественная привлекательность завлекала в отель немало народу. Отец нонны Тины смекнул это рано и вскоре стал вести дела через нее. Крестьяне несли ей лучший урожай, торговцы делали особые скидки на плитку и ковры. Парни со всей округи вызывались ворочать тюки с сеном и сбивать колени в садах только ради возможности поглядеть на Эрнестину, когда та сновала на кухню и обратно.

Главным источником ее силы, похоже, были волосы — иссиня-черные и такие блестящие, что мать запрещала их стричь. По субботним вечерам она умащала волосы дочери душистыми маслами и вплетала в них полоски ткани. К утру волосы распадались на густые кудри, приковывавшие взгляды всех прихожан на мессе. Даже священник, отец Рафелло, счел ее красоту свидетельством божественного промысла и настоял на том, чтобы подниматься на гору в отель и наедине наставлять ее в Священном Писании.

К тому времени, как он добирался на уроки, он обливался таким потом, что влага проступала сквозь сутану на спине. От него разило коровьим загоном, но Эрнестина, всегда благовоспитанная, пускала его к себе на садовую скамью и вскоре придумала уловки, чтобы спасаться от его запаха. Она часто смеялась его речам и порой издавала возгласы благоговейного удивления, всякий раз скромно прикрывая лицо ладонью, в которой прятала веточку лаванды. Сделав очистительный вдох, она возвращала руки на колени, а отец Рафелло ни о чем не догадывался.

Он казался ей форменным дураком. Он слюняво улыбался ей сверху вниз и утирал лоб, который в ее присутствии потел пуще прежнего. Руки его дрожали, переворачивая страницы ее Библии. Он велел ей читать вслух отрывки из Евангелий и, пока она склонялась над текстом, тянул шею, силясь разглядеть ее грудь в вырезе блузки.

Однажды днем, когда головы их склонились над Левитом, он потянулся и провел одним пальцем по ее ключице, прочертив долгую, трепетную линию от плеча к ямочке на шее. Эрнестина продолжала читать, сжимая в ладони лаванду, пока соцветия не осыпались со стебля. Его рука объявилась снова — на сей раз горячей тяжестью опустившись ей на бедро.

— Святой отец, — сказала она. Взглянув на него, она с удивлением обнаружила, что лицо его больше не умиленное, а жестокое. Длилось это лишь мгновение. В следующую секунду он натянул на лицо раскаяние, точно маску. Он упал к ее ногам и уткнулся лицом ей в колени, как малое дитя.

— Он понес мне тогда всякую spazzatura, чушь собачью, будто хочет на мне жениться, — рассказывает нонна Тина Лео. — Говорил, что жизнь в священстве полна тьмы, а одно лишь прикосновение к моей груди вернуло его к свету Господню. Ты представляешь?

Журнал с хлопком взмывает перед ее лицом.

Эрнестина была так ошеломлена, что не могла вымолвить ни слова. Она наблюдала, словно с другой скамьи, из чужого тела, как он валяется перед ней, весь в соплях и поту. Почувствовав ее равнодушие к своим терзаниям, отец Рафелло схватил ее за ногу и осыпал поцелуями. От неожиданности она лягнула ногой — прямиком в его мокрый, сопливый нос.

Оба закричали, а потом, для верности, она ударила его еще раз. Хруст сломанного носа прозвучал как переломленная куриная шейка. Вспышка крови. Он завалился назад через край тропинки и покатился вниз по склону. Шлюха! — орал он снизу, кувыркаясь среди плюща и грязи. Искусительница! А потом крики стихли.

— Я пулей полетела к себе, — говорит нонна Тина. — Бежала через весь двор и вверх по лестнице, закрылась в умывальне. Вся была в крови, в грязи и в дерьме. Спрятала одежду под кровать и дождалась сумерек. Пока все собрались в зале за ужином, я вернулась в сад с фонарем и отцовским ножом — искать отца Рафелло, но он исчез. Всё, что от него осталось, — Библия на скамье да капли крови на колючках. Больше я его не видела.

— Мне, должно быть, было четырнадцать, когда это стряслось, потому что на следующий год отец забрал меня из школы насовсем работать в отеле, — заключает нонна Тина.

Она задирает юбку повыше. Ее больные колени распухли и испещрены темными узлами вен. Лео драит пол под ней и вокруг нее, пока бабушка указывает на несмытое пятно грязи или пучок выпавших волос.

КАЖДАЯ КОМНАТА В отеле обставлена кроватью с пологом на четырех столбиках и комодом с сияющими медными ручками. В люксах получше на стенах висят шпалеры, в других стоят дерутские кувшины, в которые Лео и нонна Тина ставят веточки гортензий и роз. За однообразной обстановкой забытые вещи приоткрывают очертания жизней, прошедших через эти стены. В одной комнате из-под комода выкатывается жемчужная нить, в другой обнаруживается крошечная бионическая рука игрушечного робота.

Лео протягивает жемчуг нонне Тине, и та после беглого осмотра заявляет, что это всего лишь стеклянная подделка. Не то что ее собственные серьги, добавляет она, — их покойный дедушка Лео купил у ювелира в Венеции. Она откидывает волосы назад, чтобы Лео увидела продолговатую жемчужину, свисающую, точно капля молока, из грозди крошечных красных камешков. Она говорит Лео, что та унаследует эти серьги вместе с кольцами, сверкающими на ее толстых пальцах.

— Класс, — говорит Лео и вешает фальшивый жемчуг себе на шею. Она чувствует себя пираткой, увешанной добычей. Она Одиссей, увенчанный трофеями своих хитроумных вторжений.

ЕЩЁ БРОШЕННЫЕ СЛЕДЫ: ОБРЕЗКИ ногтей, ресницы, пятна на белье. Тело не может не оставлять меток. Лео уничтожает эти потери, выметает их прочь. Засохшие козявки за кроватью или отшелушившиеся между простынями струпья — чужие стыдные тайны, которыми она дорожит. Вынося мусор, она деревянной ручкой щетки для ванны ворошит скомканные салфетки и тампоны. Эти цилиндрики из хлопка и побуревшей крови вызывают у нее особый интерес. Она любуется попытками скрыть их слоями туалетной бумаги, упорством их сочащейся, пахучей ноши. У нее самой еще не начались месячные, и она думает, что, когда придет ее срок, она сумеет спрятать улики гораздо лучше. Тело — это длинная череда предательств. Лео должна быть проворнее. Она следит за своим телом, как за часовым механизмом.

Нонна Тина уходит принести два стакана абрикосового сока. Оставшись в ванной одна, Лео раздевается и забирается с ногами на сиденье биде, чтобы получше рассмотреть себя в зеркале. К ее облегчению, тело выглядит точно так же, как всегда, но тут ей чудится, что она уже различает предсказанный рост в груди и бедрах, и чувствует себя голой даже перед собственным взором. Она уже научилась поворачиваться спиной к брату, когда они одеваются по утрам.

В САДУ ОНИ полют сорняки и рассыпают кофейную гущу под кустами узловатых роз. Они собирают еще теплые яйца в курятнике, унося их вниз с горы в подолах передников. В саду они срывают полные пригоршни абрикосов и лимонов и наполняют еще корзины падалицей — плодами, источенными червями и упавшими на землю.

День жжет шеи, пока они гнутся над травой. Они промокают лица подолами рубашек и комочками мха, выдернутыми из щелей между камнями террасы. Соскребают присохшие крошки яиц со столов, выбрасывают запятнанные салфетки, оплывшие огарки свечей и увядшие фиалки. За работой Лео вдруг накрывает резкий чесночный запах. Когда она наконец возвращается в семейный номер принять душ, то с изумлением обнаруживает, что этот дух исходит от ее собственного тела.

— У тебя подмышки воняют? — спрашивает она Макса, который сидит на кровати и складывает бумажные квадратики в журавликов оригами.

— Нет, — говорит он.

— Но скоро обязательно завоняют, — утешает он ее.

МАКС ЗАСТАВЛЯЕТ ПОДОКОННИК у их общей раскладушки ромбовидными лягушками и крошечными угловатыми медведями. Он скрупулезно совмещает уголки затейливо расписанной бумаги для оригами. В начале каждого лета Лео и Максу выдают по двадцатидолларовой купюре на покупку новой книги. В этом году Лео потратила пятнадцать долларов на «Определитель видов мира для юного энтомолога», очарованная пухлой обложкой и красочными рисунками букашек. Хотя у кассы она заглядывалась на жестяную баночку шоколада, оставшиеся пять долларов она отдала Максу, чтобы тот смог купить «Зверинец оригами» и пачку бумаги васи. За завтраком они соединяют свои книги: сперва выбирают насекомых из ее определителя, затем ищут соответствующие схемы в руководстве Макса. Макс делает сестре пейслиевого жука, прямокрылую стрекозу, кузнечика, который сгибается и прыгает, если нажать ему на спинку. Больше всего ей нравится сороконожка, чьи многочисленные пилообразные складки напоминают Лео перьевую метелку, которой они с бабушкой смахивают пыль с верхушек оконных рам.

Лео наблюдает, как Макс ногтем заглаживает складку по центру бумажной бабочки. Он пообещал ей, что сделать такую проще простого, хотя ее собственная бабочка, думает она, больше похожа на растоптанный цветок — бумажные лепестки торчат во все стороны, сгибы топорщатся. Макс искуснее ее в творчестве и успешнее в школе. Он чисто поет. Не доводит мать до слез, когда та учит его играть на фортепиано. Его имя несет гордые надежды всей семьи: Максимино — значит «величайший», имя, восходящее к самой латыни. У Лео никаких особых талантов нет. Ее имя досталось ей от давно умершей тетки.

Они выпрашивают у отца газетный разворот, чтобы смастерить флотилию корабликов-шапочек. Макс обещает Лео, что бумажные кораблики и впрямь будут держаться на воде. Она повторяет за ним: складывает лист пополам поперек, затем заворачивает внешние углы, оставляя между краями зазор шириной с мизинец. Отец, зажав ручку в зубах, перекидывает остаток газеты через колено. Перед поездкой он упаковал в чемодан несколько номеров «Нью-Йорк таймс». Каждое утро он читает по разделу, смакуя домашние новости, которые, пока он до них добирается, уже успевают стать недавней историей. Он жалуется, что кроссворды стали чересчур легкими.

Когда они заканчивают, отец находит пустую миску и наполняет ее водой. Лео и Макс спускают кораблики на воду. Проходит всего пара секунд, и кораблик Лео клюет носом, бумага расползается на носу и корме. Кораблик Макса покачивается от одного края миски к другому. Отец хлопает сына по плечу и говорит, что каждому мореходному судну требуется имя — вроде «Арго» или «Африканской королевы».

— Как насчет Грегори? — предлагает Макс.

— Чушь собачья, — объявляет Лео, и ее сердце, вторя размокшему кораблику, булькает и идет ко дну.

ОТЕЦ ВЕЧНО ГОВОРИТ, будто от того или от сего на груди вырастут волосы. От дурного запаха, например, или от отвратительной на вид еды. Он обожает субпродукты. Сердечки, тимус и печенку, намазанную на тосты. За ужином он предпочитает рыбу с уцелевшими стеклянными глазами, кальмаров, зажаренных целиком в кипящем масле. Ему нравится запах бензина и сигарет. Хотя он бросил курить несколько месяцев назад, после еды он задерживается на террасе, чтобы поймать струйку дыма, пока другие гости курят над чашками кофе.

Однажды ты полюбишь такое, говорит он Лео. Вещи горькие, пахучие, нутряные. Грудь у него — густая чаща черных завитков. Дети ни разу не видели, чтобы он плакал.

ПОРОЙ ОТЕЦ ЛЕО проявляет интерес к детским забавам. Он с точностью знатока предсказывает дугу заходящего солнца. Он наотрез отказывается носить шорты на людях и потому не лезет с ними в бассейн для «Водяного боя» или «Мертвого груза», но со своего шезлонга соглашается судить их состязания в сальто назад и стойках на руках. Эти приливы участия мимолетны. Его легко отвлечь. Достаточно визита дона Анцио или особенно мясистого облака в небе. Он склонен почесывать подбородок, подолгу разглядывая далекие холмы. Ему нравятся чужие дети у бассейна, он прекрасно с ними ладит. Какой-то малыш ковыляет к нему — пузатый, без штанишек, с крошечным болтающимся между ног пенисом — и встает перед отцом Лео, требуя внимания. Отец Лео выкатывает собственный живот и трет его, как лампу джинна. Он хохочет, хохочет во все горло.

Он с радостью готов изображать чудовище для детей — своих и чужих. Его лицо вмещает в себя множество личин: льва, зомби, химеры. Он не стесняется выть. Когда он призывает Макса последовать его примеру, оказывается, что Макс не способен издать столь же свирепый рык. Отец просит Лео оскалить зубы, и Лео скалится. Теперь рычи, говорит он. Она старается изо всех сил. А теперь еще разок.

Но чаще всего дети выныривают из воды и видят, что он раскрыл какую-нибудь очередную книгу и теперь потерян для них. Книги, которые он носит с собой, никогда не закрыты до конца — они лежат раскрытыми шалашиком, готовые в любой миг принять его обратно. Дети для него — лишь помеха чтению, истинному предмету его времени. Они одалживают его, когда удается. Держат себя раскрытыми для него.

Но случаются моменты, когда вокруг никого нет и ему приходится заниматься Лео и Максом, и в таких случаях отец предпочитает игру собственного изобретения.

— Много лет назад, — рассказывает он им, — я учился в университете, чтобы стать доктором всего на свете. Кто-то становится доктором литературы, медицины или даже статистики, а у меня степень Башковитого Доктора, степень BhD, и я видел и знаю абсолютно всё, что только можно увидеть и знать на этом свете. Я прочел каждую книгу, слышал каждую песню. Изучил все карты и выучил все карточные фокусы. Могу заставить десятицентовик исчезнуть у тебя в носу или назвать столицы всех стран Азии.

Он проводит ладонью по лицу, оттягивая серую кожу вниз.

— Знать всё — это тяжкий труд, — говорит он, — и я был бы чрезвычайно признателен двум ассистентам, если бы они время от времени устраивали мне проверку, чтобы всё это просто не высыпалось у меня из головы.

Лео и Макс рады стараться. Они гоняют его по рекам и озерам. Просят процитировать «Ромео и Джульетту». Хотят знать, где находится Атлантида, из чего состоят птичьи перья, растут ли волосы прямо из головы или из спутанных кончиков — и он отвечает на всё. Они не различают, где правда, а где игра; знают лишь, что Рассеянный Профессор — своего рода божество, всеведущее, и что при правильном пароле им откроются его тайны, которые суть тайны всего мира.

Как работают чеки? Правда ли черви едят мертвецов? Можно ли умереть, если лизнуть скорлупу сырого яйца? Куда ты попадаешь, когда видишь сны? Отец Лео наклоняет голову и стучит костяшками по черепу, перемешивая ответы внутри. Что-то отвинтилось, сообщает он и достает евро у нее из-за уха.

ПЕРВЫЙ МАТЧ ИТАЛИИ на Чемпионате мира означает, что работа в отеле парализована паранойей. У каждого свой заговор против сглаза, свои знамения для гадания. Нонна Тина становится фанатичной насчет упавших крупинок соли и метет кухонный пол строго по часовой стрелке. Она читает розарий перед каждой трапезой. Давиде отказывается садиться за руль по будням, уверяя, что когда «Скуадра адзурра» победила в 2006 году, его машина стояла в ремонте и ему пришлось всё лето ходить в городок и обратно пешком. Теперь, как и тогда, он бреет голову наголо.

Постояльцы — многие из них итальянцы, приехавшие на отдых из Милана или Рима — полны особых причуд. Макс, в полном восторге, рассказывает Лео, как одна дама позвонила на стойку регистрации и спросила, не знают ли они, где тут можно раздобыть кроличью лапку.

ПРОЛИВНЫЕ ДОЖДИ: ДУРНОЕ предзнаменование. В день матча небо нависает низко, скрывая вершины гор. Влажный ветер тревожит кроны деревьев и громыхает стульями на террасе. Лео и Макс завтракают печеньем с молоком у кухонного окна, глядя, как поверхность бассейна ходит ходуном, вздымаясь и перекатываясь, пока не начинается дождь и вода перестает быть прозрачной, делаясь рябой, точно дешевое стекло.

— Досада, — тянет Лео, макая печенье в молоко. Они планировали смотреть матч на городской площади, где установили экран с проектором, но теперь их наверняка не пустят. Мать боится, что от грязи и сырости они заболеют, что простуда заберется в куртки или ботинки и увяжется за ними в дом. В дождь она отправляет их в школу в двух парах носков. Она не выносит толпы, брызг липкой граниты и пива, горячего дыхания, холодного пота, тел, беснующихся от восторга. Она единственная, кто до сих пор зовет Лео «Леонорой» — именем, подобающим девочке совсем иного склада.

Пока дождь хлещет в окно, Лео кажется, что она ненавидит мать. В следующий миг — стыд. Стыд и за мать, и за собственную злость на нее. Этим утром мать была не более чем пучком волос и костей в постели. Словно что-то брошенное, что легко смести прочь.

К ВЕЧЕРУ ДОЖДЬ РАЗБУШЕВАЛСЯ настолько, что гортензии вырвало с корнем и они плавают по затопленной террасе. В отеле всего горстка телевизоров — на каждую комнату не хватает, — поэтому телевизор нонны Тины выкатывают в обеденный зал, где постояльцы собрались смотреть игру.

Лео и Макс вибрируют от электричества общего шума, гимнов, нестройного воя вувузел, рвущегося из динамиков древнего телевизора. Давиде смастерил им короны из газеты, которые они вертят на запястьях и раскланиваются друг перед другом, словно важные господа. Некоторые гости принесли сладости и суют детям в ладони яркие обертки с ирисками. Пока комментаторы предрекают победу Италии со счетом 4:0, нонна Тина таскает с кухни подносы с канноли и крешентине.

Несмотря на все крики и молитвы, на бумажные флажки, расставленные в подставках для зубочисток, первый гол забивает Парагвай. Лео визжит вместе с остальными гостями, топает ногами в унисон со всеми. Мать завязала волосы Лео двумя красными лентами, и под прикрытием шума от гола (даже Виолетта потрясает кулаком) Лео выдергивает их вон. С волосами, разметавшимися по плечам, она чувствует себя греческим воином, похожей на футболистов в предматчевой заставке. С оскаленным ртом. Готовой к штурму.

Отец пьет из темной бутылки. Когда мяч мелькает от ноги к ноге, он послушно подбадривает игроков. Он единственный стопроцентный американец во всем отеле, и ему нет ни малейшего дела до соккера, до его ритуалов на поле и за его пределами. Он бруклинец, обожающий бейсбол и чуждый всяким суевериям. Лео сидит у него на коленях, барабаня пятками по его голеням. При каждом выпаде, каждом свистке, каждой длинной передаче через поле Лео твердит ему: «Смотри, смотри!»

Она отяжелела от жирной еды, пальцы липнут от ирисок, чьи фантики она сложила горкой посреди стола. Когда Италия наконец забивает — мяч рикошетит от бутсы игрока прямо в сетку, — Лео вскакивает на ноги не раздумывая, точно ее тело летит по воздуху вслед за мячом. Поскольку она ребенок, каждому хочется прикоснуться к ней, ощутить чистоту ее ликования. Давиде взваливает ее к себе на плечи, и гости тянутся похлопать ее по сандалиям, будто это она только что забила гол.

Растроганная нонна Тина разливает густой желтый ликер в рюмки размером с наперсток. Лео подбивают макнуть туда мизинец. Рот сводит от вкуса. «Похоже на полироль для мебели», — говорит она, и отец смеется. Он сам уже опрокинул пару глотков этого пойла. Лео рада видеть его улыбку, видеть его задние зубы с серебряными пломбами. Лицо у него розовеет от счастья, думает она, и прижимает ладонь к горячей коже его щеки.

Остаток матча проходит почти впустую. Италия гоняет мяч взад-вперед и никак не может загнать его в ворота, даже в штангу не попадает. Гости с каждой безголевой минутой ведут себя всё развязнее: свистят, поют и делают всё более фантастические прогнозы. Неточный удар заставляет отца подскочить, сбросив Лео с колен.

— Давай же!

Он с силой опускает бутылку на край стола, и та взрывается пеной и стеклом.

Звучит финальный свисток, и игроки выглядят ни счастливыми, ни огорченными. Все в зале клянутся, что следующий матч будет совсем другим. Давиде включает радио и объявляет: давайте без кислых мин. Лео тошнит. В животе мутит от сахара и от вида крови, распустившейся цветком на ладони отца. Он обмотал руку салфеткой, зажимая рану. Он снова смеется. Лео роняет голову на скатерть и смотрит, как отец танцует с одной из постоялиц — женщиной с рыжевато-золотыми волосами. Мать выскользнула во время перерыва между таймами и так и не вернулась. Лео уверена, что она в постели. Из дверного проема нонна Тина оглядывает комнату дурным ведьминым глазом. Отец кружит женщину под рукой.

Во всем этом шуме Макс уснул под столом среди корок от крешентине и осколков стекла.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ РОДИТЕЛИ спят до полудня. Макс и Лео сами наливают себе абрикосовый сок и соскребают масло на ломтики тостов. Они надевают купальники и спускаются к бассейну, где крутят сальто и стоят на руках на радость друг другу. Лео оценивает свою стойку на руках на 9,5, а стойку Макса — в жалкие 7,7 балла. Это быстро надоедает, и они отправляются ловить кузнечиков на южном поле. Макс расстилает по земле полотенце, чтобы не касаться грязи животами. Полотенце сырое, и их тела тоже сырые. Зной давит на них сверху. Крупинки земли и травинки колюче липнут к коже.

— Так жарко, что мозги как суп, — жалуется Лео.

— А у меня мозги как мороженое, растаявшее на дне миски, — говорит Макс.

Лео смахивает мошку с переносицы. Ее мозг похож на отливную лужу, и внутри обитает множество тварей.

НОЧИ В ИТАЛИИ такие черные, что не разглядеть собственной руки, даже если поднести ее прямо к носу. На небе уйма звезд, и отец Лео знает их все: большую медведицу, слепого охотника, прекрасных сестер, что ходят семеркой. Под этим людным небом Лео с отцом сидят на балконе и хлопают комаров на ногах.

Сегодня она его почти не видела. Около полудня отец занял свое привычное место на балконе; повязка на его ладони была уже не белой, а нездорово-коричневой. Рука не гнулась, и он писал неловко. Время от времени он вставал, мерял шагами балкон, находил повод для недовольства — то дети в бассейне слишком шумят, то солнце чересчур яркое, — затем снова садился и продолжал свое медленное продвижение по блокноту. Он накричал на Лео с Максом и на мяч, который они со стуком лупили о стену. «Вы разбудите мать, и вам не поздоровится!» — рявкнул он, хотя Виолетта уже была в полузабытьи, глядя мыльную оперу из-под не по сезону тяжелого пухового одеяла. От этого крика Макс захныкал, как побитая собачонка, но Лео плаксой не была. Весь день она маршировала по номеру с задранным носом, демонстративно игнорируя всех вокруг. Лишь когда ужин убрали, а кухни подмели, отец позвал Лео к себе на балкон, и она, устав дуться, согласилась.

И всё же она изображает обиду: вздыхает, фыркает и с треском переворачивает страницы книги. Каждые несколько секунд она вскидывает глаза, проверяя, смотрит ли отец на нее. Он продолжает глядеть прямо перед собой в пустую черноту двора.

Сквозь открытое окно Лео слышит журчание ванны: мать наполняет ее перед сном. Макс уже в постели. В силу лишнего года разницы Лео позволено бодрствовать до десяти — на целых полчаса дольше. Она уверена, что в эти полчаса ночь совсем иная — глубже, со странностью, в которой еще может таиться волшебство. За покровом ночи стрекочет тысяча насекомых — сверчки, кузнечики и цикады, способные годами жить под землей. В «Определителе видов мира для юного энтомолога» цикада Cicadetta sibillae лоснится жирным блеском, точно обсидиановая брошь. Лео с треском перелистывает страницу.

— Знаешь, — говорит отец, всё так же глядя во двор, — Одиссей провел на войне десять лет, и еще десять ушло у него на то, чтобы добраться домой.

Лео расплющивает комара между страницами своего «Определителя». Бурая полоска, оставшаяся на бумаге, — это ее собственная кровь.

Отец отпивает из стакана с толстым дном.

— Он отплыл от берегов Трои, и путь на Итаку занял у него десять лет. Он был царем, и многие ждали его. Уходя на войну, он оставил жену и младенца. Когда он вернулся, они уже стали другими.

Его записи лежат на столе между ними. Он перебирает страницы пальцами. Потирает запястье, расстегивает часы — зацепившись за повязку — и кладет их рядом со стаканом. Когда она подрастет, говорил он Лео, он отдаст ей те самые часы, которые его отец когда-то подарил ему мальчишкой. Отец ее отца умер давным-давно. В доме нет его фотографий. Он был солдатом и завсегдатаем баров, так гласит семейное предание. А еще, по профессии, автобусным механиком. Человеком многих дорог, говорит отец. Как Одиссей, замечает Лео. Да, в точности как он.

Когда она подрастет, говорит он, она сможет прочесть книгу, которую он пишет, — о том, что случилось, когда его отец вернулся с войны во Вьетнаме. Для описания этой книги он использует забавное французское слово. Мемуары. Это слово означает, что отец тоже присутствует в книге, как и его мать, тоже покойная. Поскольку Лео никогда не видела этих людей, для нее они ненастоящие, как ненастоящее и детство, которое отец провел с ними. Ребенком он слушал пластинки и прятал журналы под кроватью. Обожал оловянных солдатиков, комиксы и бейсбольные карточки. Делал бутерброды с арахисовым маслом и джемом и ждал возвращения отца. Дрался с мальчишками, огорчал мать, свистел девчонкам, влюблялся, плакал, заваливал контрольные, ловил ладонью бабочек. Для Лео же он словно тот огромный вековой кипарис, что затеняет курятник и, кажется, вырос из земли сразу взрослым и в начищенных кожаных туфлях.

— Женой Одиссея была Пенелопа. Пенелопа была писаной красавицей, хотя и не такой обольстительной, как ее кузина Елена, ради которой погибло столько мужей.

— А почему он тогда не женился на Елене?

— Взял то, что досталось. Да к тому же, — говорит отец, — Пенелопа была практичной. Ему нравились ее узкие глаза. Волосы у нее были такой длины, что она могла на них сидеть. После того как Одиссей ушел и не возвращался двадцать лет, она каждый день заплетала их в тугую черную косу. А его сын, Телемах, был ему чужим человеком.

Лео перестает демонстративно хлопать страницами и слушает, уронив книгу на бедра.

— Одиссей и его сын любили друг друга, хотя ни один из них не помнил, каково это — быть вместе. Каждый вечер Телемах просил мать рассказать об отце, но Одиссей отсутствовал так долго, что ей уже нечего было сказать. Она сочиняла ему небылицы про других героев — про подвиги Геракла, про хитроумного Дедала и его восковые крылья — и уверяла, будто всё это совершил Одиссей. Телемах верил ей. Ему хотелось верить, что его отец — великий человек, а не просто неудачник.

— И всё это время, долгие годы, пока Пенелопа плакала и ткала, а Телемах смотрел на луну, надеясь, что отец думает о нем, Одиссей жил на острове с другой женщиной. Старый кобель.

КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ, ПУСТЬ и недолгое, Лео с отцом жили раздельно. Мать сказала ей тогда, что он уехал в писательскую резиденцию на севере штата Нью-Йорк и вернется через пару месяцев, когда закончит работу. Каждую неделю от него приходили письма, полные северных диковинок — желудей и горстей сушеной хвои, доказывавших, что он действительно там и помнит о них. В письмах описывался вид из окна и ручей, по которому он любил бродить вброд. В одном конверте лежал рисунок чернилами на салфетке: лицо, обрамленное кудрявыми волосами. «Чтобы ты не забыла, как выглядит твой старик», — подписал он.

После чтения этих писем мать Лео становилась смертельно усталой и ей требовалось немедленно прилечь. Лео оставалась в гостиной и разглядывала семейные фотографии на фортепиано. Отец смотрел на нее с карточек. Тогда он был совсем другим человеком, и снова изменился, когда вернулся три месяца спустя, с бородой и волосами, тронутыми новой сединой. Но в те дни Лео и помыслить не могла, что у отца может быть жизнь, неведомая ей. Она представляла себе ручей. Его серебристых головастиков, его гладкие камни. Она перебирала эти образы в голове, пока не засыпала по ночам, и тогда они становились снами, где она встречала отца у самой кромки воды.

Теперь Лео ложится спать на раскладушку рядом с братом. Она отвоевала себе сторону у окна и, лежа там в густой и абсолютной тьме, смотрит на звезды, пытаясь отыскать невидимые линии между ними, складывающиеся в очертания зверей и людей.

ДОЖДИ ВЫНЕСЛИ ВСЁ наружу, на поверхность. Корни, зарытые сокровища. Днями напролет они находят по всему поместью обмякшие тушки животных. Они утонули. Слепые кроты, мыши, даже выводок крольчат с еще розовой кожицей вокруг глаз.

КАК ТОЛЬКО ЗЕМЛЯ не проваливается у них под ногами, когда она вся источена змеиными ходами, кротовыми норами, кроличьими лабиринтами? Земная кора — она как яичная скорлупа? Как под землей может быть воздух? Слышат ли кроты, как дышат черви? Как делают из мухи слона, а из кротовины — гору? Правда ли коровий пердеж может прожечь дыру в атмосфере?

— Запросто.

Солнце вспыхивает на стеклах очков отца. Он сидит у бассейна, закатав брюки до щиколоток. Он не признает обуви с открытым носком и устроился так, что его обутые в лоферы ноги укрыты под изогнутым хвостом шезлонга. Лео и Макс опираются подбородками о бортик бассейна, глядя на него снизу вверх из воды.

— Как?

— Их четыре желудка дают им турбонаддув.

— Зачем им столько желудков?

— Для всех сортов травы.

Лео и Макс соглашаются.

— А сколько для этого нужно коров?

— Опасаться нужно вовсе не коров, — говорит отец. — А людей. Нас ведь никто не ест, никто не сдерживает нашу численность. Вот почему мы вечно воюем.

— А как же каннибалы? — спрашивает Лео.

— Если бы их было побольше… — вздыхает отец. — Но они пошли по пути птицы додо.

— Это куда?

— В прошлое.

РЫЖЕВОЛОСАЯ ЖЕНЩИНА СМАЗЫВАЕТ тело солнцезащитным кремом — сперва разогревает лосьон в ладонях, затем растирает по коже. Точно на публику работает, думает Лео, пуская пузыри в бассейне. Она примеряет про себя слово потаскушка — так ее мать зовет женщин, любящих привлекать к себе взгляды, — и вспоминает, как эта женщина танцевала с ее отцом, смеясь и встряхивая медно-рыжими волосами. Она примеряет слово искусительница.

Женщина роется в холщовой сумке и достает пузырек лака для ногтей. Она поворачивает флакончик в руке, ее запястье белеет на солнце. Елена Троянская родилась из лебединого яйца. Кожа у нее была белой, как облака, в которых обитал ее отец Зевс. Как сливки, говорил отец Лео, так и манит слизать.

Лео выбирается из бассейна и, шлепая мокрыми ногами, плюхается на свободный шезлонг через два места от женщины, которая сидит, начищая перышки. Женщина наклоняется вперед и начинает покрывать лаком ногти на ногах. Лак оранжевый. Небо яркое, точно резиновый мяч. Женщина покачивает головой в такт какой-то воображаемой мелодии. Лео старается запомнить все эти подробности, чтобы потом с безупречной шпионской дотошностью рассказать Максу про резиново-синее небо, про покачивания головы этой женщины, про ее нелепые волосы, взлетающие то туда, то сюда.

Макс сегодня дежурит за стойкой регистрации. Нонна Тина любит держать его при себе во время заезда гостей, чтобы он подавал постояльцам ключи и производил впечатление своими вежливыми «спасибо» и «приятного отдыха». У него лицо херувима, говорит она, и достаточно обаяния, чтобы со временем возглавить это поместье. Лео она никогда не зовет к стойке, а Макс ни разу не убирал номеров, ни разу не взмахнул шваброй и не заправил простыню ровным уголком под матрас.

— Хочешь, я тебе ногти накрашу?

— Что?

Улыбка женщины распахивается, словно застежка-молния.

— Я говорю: хочешь, накрашу тебе ногти?

— Ну давайте.

У женщины густой, певучий акцент. Она смотрит прямо на Лео, сдвинув солнцезащитные очки на кончик носа. Перекидывает ноги через край шезлонга, приподнимая пальцы над землей. Медленно, с опаской озираясь по сторонам, Лео перебирается на свободное место между ними. Женщина берет ногу Лео в свои ладони.

— Этот цвет подойдет к твоим глазам.

— У меня глаза голубые, — глупо говорит Лео. Ее нога перепачкана землей и былинками, которые женщина смахивает большим пальцем. Глянув вниз, Лео с внезапной неловкостью обнаруживает, что на пальцах ног у нее растут волоски.

— Ты знаешь, что такое контрастные цвета?

— Нет.

— Представь цвета как спицы в колесе. Цвета, находящиеся строго друг напротив друга, сильнее всего различаются: в зеленом нет ни капли красного, в синем нет оранжевого. И именно потому, что они противоположны, они делают друг друга чище, ярче.

Она начинает наносить лак на пальцы ног Лео — каждый одним ровным, точным мазком.

— У тебя глаза светлые, как у меня. Смотри… — Женщина широко распахивает глаза, и Лео наклоняется ближе, делая вид, будто не заметила этого раньше. У женщины большая родинка под подбородком.

— Оранжевый подчеркивает синеву, и ты становишься как цвет на колесе — чище, выразительнее. Это как говорят про влюбленных людей.

— Про каких людей?

— Про противоположности. Они разжигают друг в друге страсть.

— А-а.

Женщина подносит рот вплотную к ноге Лео — перепачканной пылью, с темными волосками — и дует. Лео отдергивает ногу. Она уверена, что женщина разглядела грязь у нее между пальцев.

— Вы художница?

— Я проектирую мебель, — говорит женщина, — в Мадриде.

Она приехала в Ломбардию по делам — отбирать ткани для новой коллекции кресел. У нее собственная дизайнерская фирма и салон в центре города, где банкетки и резные обеденные столы расставлены на подиумах, словно скульптуры в музее. Обо всем этом она говорит с неподдельным чувством собственной важности.

— А ты чем занимаешься? — спрашивает она Лео.

— Хожу в школу, — говорит Лео. — Мне десять.

— Я Марлена, а тебя как зовут?

Она раздумывает, не соврать ли, как заправская шпионка, пока Марлена дует ей на пальцы ног.

— Все зовут меня Лео.

МАТЬ СМОТРИТ КИНО в постели, и, в кои-то веки, Лео забирается к ней под бок. Шторы задернуты наглухо, закрывая ослепительно синее небо. Мать натянула лоскутное одеяло до самого подбородка. Фильм — американская драма о человеке, застрявшем на необитаемом острове и с каждым днем становящемся всё более жалким и омерзительным. Голоса продублированы на итальянский с легкой задержкой, словно звук долетает с другого берега океана. Виолетта берет Лео за руку и разглядывает оранжевый лак.

— Миленькие ноготки, бамбина.

— Мне их одна дама у бассейна накрасила.

— Какая дама?

Лео выскальзывает из ее рук. Она уже жалеет, что позволила Марлене трогать свои пальцы, хотя было приятно, когда к ней прикасались так бережно, с таким вниманием.

— Не помню.

Лео кладет голову на грудь матери и закрывает глаза. Пальцы Виолетты прохладной струей скользят по ее лбу.

У Виолетты длинные, тонкие руки. Они крупные, как у мужчины, способные легко взять октаву на рояле. Она была — и остается — одаренной пианисткой. В юности ее приглашали учиться в консерваториях и гастролировать по концертным залам, где она восхищала публику своей искренней, кристально ясной манерой. А потом пришли тревога и истощение. Руки стали слишком дрожать, чтобы играть на сияющих концертных роялях, едва могли выговорить арпеджио.

Теперь она дает частные уроки, не выходя из собственной гостиной. Дома все слышат, как она гоняет учеников по гаммам на старом пианино, и эти ноты плывут по квартире, словно бесчисленные пылинки.

— Леонора, — шепчет она. — Леонора, проснись.

НЕСМОТРЯ НА ДУБОВУЮ ДВЕРЬ, разделяющую их комнаты, Лео слышит, как родители шепотом ссорятся по ночам. Мать говорит вещи вроде: «Я больше так не могу», и «Ты болен, неужели ты не видишь, что болен?», и «Ты точь-в-точь как твой отец», и «Ты не можешь просто упиться до смерти и бросить меня одну с ними», и «Перестань, отпусти, я с тобой разговариваю», а отец не говорит вообще ничего.

Отец говорит Лео, чтобы она не переживала из-за этих ссор и слез: мол, так уж устроены все женатые люди. Когда Одиссей вернулся на Итаку, говорит он, Пенелопа была так зла на него, что неделями не могла смотреть ему в глаза.

— Но ведь он вернулся.

— Она злилась на саму себя — за то, как сильно всё еще любила его.

Лоб у отца такой выдающийся, что в полумраке свечи его глаза совсем исчезают. На балконном столике два стакана: тумблер с молоком для Лео, а для него самого — бокал с янтарной жидкостью, украшенный завитушкой лимонной цедры. Он отпивает и морщится.

— В этом городишке льда днем с огнем не сыщешь, — ворчит он. — Во всей этой треклятой стране нет льда.

Вдали стрекочут сверчки. Лицо отца затенено щетиной. Он не брился уже несколько дней. Лео и Макс не дают ему целовать их, когда его щеки такие — колючие, режущие. Он допивает и наливает себе еще. Ставит бутылку обратно возле своего плетеного стула. Из кармана брюк он достает нож и вонзает его в толстую корку апельсина, срезая ее медленно, одним непрерывным движением. Запах цитруса вспыхивает в воздухе и щекочет Лео нос.

— Одиссей не во всем был виноват, — обещает он. Говоря, он одну за другой вкладывает апельсиновые дольки Лео в ладонь.

По дороге домой Одиссей связался с дурной компанией. Его товарищи были отравлены войной, исказившей их память о прошлом так, что они больше никогда не смогли бы поверить никаким воспоминаниям — даже тем, которым лишь предстояло появиться. Вместо прошлого у них образовалась пустота, и они заполнили эту пустоту наслаждениями. На одном острове они примкнули к людям, в чьих волосах были вплетены цветы. Они спали под открытым небом и ели плоды лотоса, отказываясь от труда и войны. Стоило спутникам Одиссея положить лотос под язык, как им хотелось лишь глазеть на небо и рисовать узоры на руках друг друга.

— Но Одиссей продолжал мечтать о Пенелопе, — говорит отец, — ждущей его дома с Телемахом, который уже достаточно подрос, чтобы читать книги, бегать за девчонками и сам себе делать бутерброды с арахисовым маслом и джемом. Одиссей за косички приволок своих людей обратно на корабли.

Поднимая бокал, он не рассчитывает движения и расплескивает жидкость себе на руку. Руки Лео стали липкими. Отец уходит в комнату и наливает себе еще. Лео и Максу не разрешают сок после ужина: мать говорит, что от сахара они бесятся и видят дурные сны. Лео напоминает об этом отцу, и тот подмигивает ей всем лицом, словно персонаж мультфильма.

— Это будет наша тайна.

Его горло ритмично дергается, пока он делает глоток.

— Хочешь узнать, что было дальше?

Часы отца показывают 22:05. Лео кивает, дыша тяжело, нетерпеливо.

— Для этой части нам нужно быть у воды. Пойдем. Где твои сандалии?

Теплый ветерок кружит в ночи. Они крадутся по открытым галереям мимо колонн, увитых бугенвиллеей, и сквозь рощи окаменевших оливковых деревьев. В лунном свете всё кажется маслянисто-синим. Дойдя до бассейна, отец скидывает лоферы и опускает ноги в воду. Лео повторяет за ним. Подводные светильники отбрасывают плавающие бирюзовые блики на стены и траву.

И снова они вышли в темное море. От команды разило невыносимо. Они были голодными, вонючими, искали остров, где можно было бы пополнить запасы. Вместо этого они наткнулись на Циклопа — великана с одним глазом и лапами размером с человека. Он был сыном одного важного босса, бога морей, который держал его в полнейшей роскоши. Шерстяные костюмы, золотые солнечные часы, шелковистая икра, хрустальные кубки. Но этому созданию всего было мало — весь мир лежал у его ног, в придачу имелся личный остров, а ему всё хотелось большего. Больше всего на свете Циклоп хотел сожрать Одиссея. Такие уж в те времена были нравы: либо ты ешь, либо едят тебя.

Отец Лео резко подается вперед. Она пугается, думая, что ему дурно, но он всего лишь зачерпывает воду из бассейна. Вода дрожит, когда он подносит ее ко рту и жадно пьет прямо из ладоней. Когда он поворачивается к Лео, его щетина унизана каплями. Голос его звучит глухо.

— Но у Одиссея была жизнь, к которой нужно было вернуться. Были жена, сын. Он был из благородного сословия и умел пить и пировать наравне с лучшими из них. Он напоил Циклопа до бесчувствия. Сделал так, чтобы враг не мог прямо смотреть перед собой. А потом выколол ему глаз колом.

— Это нечестно.

— Может, и так, зато это спасло ему жизнь.

Отец болтает ногами под водой. Его мокрые ладони оставили темные следы на кирпичном бортике.

— Чуть не забыл самое лучшее, — говорит он хмельно. — Одиссей сказал Циклопу, что его зовут Никто, и когда Циклоп, окровавленный, катался по земле, взывая к отцу и сжимая дыру на месте глаза, он мог лишь орать: «Никто меня не обижает!», и потому никто не пришел ему на помощь.

— Поняла шутку? Вот, послушай.

Он складывает ладони рупором у рта.

— Никто меня не обижает! — выкрикивает он.

Голос его звучит оглушительно в безлюдной ночи.

— Никто меня не обижает!

— Тс-с. — Лео дергает его за рубашку. Оглядывается через плечо: в одном из окон отеля загорелся свет.

— Нет, ты не понимаешь. Никто меня не обижает! — Он уже практически орет. — Никто! Понимаешь?

— Понимаю.

У Лео сводит живот.

Отец затихает, опустив руки. Голова его бессильно падает на грудь. Лео чувствует, как кирпичи врезаются в ноги, чувствует зудящую сырость щиколоток над водой. Отец покачивается из стороны в сторону, смотрит на часы, двигается медленно, распрямляя сустав за суставом.

— Помоги папе встать.

Он опускает тяжелую ладонь ей на плечо у самой шеи и, наваливаясь, вдавливая ее в землю, с усилием поднимается. Хватка у него тугая, как канат, плечо горит огнем. Он не убирает руку всю дорогу назад — сквозь бугенвиллею и поникшие оливы, сквозь маслянистую синеву и водянистый лунный свет, и Лео ведет его.

ТРИ ДНЯ ОТЕЦ лежит в постели. Не прикасается ни к блокнотам, ни к кофе. Отказывается от предложенной аквакотты и салями, грызя лишь сухие корки хлеба. На второй день вокруг его губ образуется белая полоска засохшей корки.

В щель приоткрытой двери Лео видит, как мать вставляет отцу в рот зубную щетку и чистит ему зубы. Поверх простыни его рука сжимается в кулак. Разжимается.

«ПОЙДЕМ НА УЛИЦУ», — ГОВОРИТ Лео Максу. — «Солнце вот-вот сядет, с минуты на минуту».

НА ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ Лео просыпается на рассвете. Комната залита перламутровым светом, в ней царит безмолвие. За окном луна тонка и восковита, как обрезок ногтя.

Она встает, стараясь не разбудить Макса, когда спускается с раскладушки. Пустые коридоры тянутся и изгибаются незнакомо, и Лео идет по ним, словно подхваченная течением. Она никогда не видела мир в этот час — он кажется совершенно новым. Снаружи мокрая трава покалывает щиколотки. Туман оседает на горах, стелется по газонам. Или это просто пар клубится над бассейном?

Отец застыл над глубокой частью бассейна. Он высыпает пригоршню желтых страниц в воду, затем еще одну. Лео встает у него за спиной, и вместе они смотрят, как его черновики плывут по поверхности, темнеют и медленно погружаются на дно.

ИТАЛИЯ СВОДИТ ВНИЧЬЮ свой второй матч. Семья вместе со всем городком собирается на третью игру, в которой Италия обязана побеждать — и наверняка победит — Словакию. Люди смотрят матч сквозь растопыренные пальцы. Ночь стонет и ропщет, а когда Словакия вкатывает третий мяч, она взвывает.

Толпа разбухает, люди напирают друг на друга в поисках выхода, пытаясь выбраться с площади, вырваться из этого ненавистного положения, перечеркнувшего все их надежды и труды, их молитвы, жертвы и красные корничелли, которые разъяренные руки теперь срывают с витрин лавок и швыряют на мостовую, где их давят среди разбитых бутылок, вязких плевков и растоптанных флагов; все бегут, спасаются бегством. Лео кидает в лесу чужих тел, случайные локти и бедра врезаются ей в лицо. Вокруг темноту разрывают вспышки дыма и искрящийся красный огонь. Файеры высвечивают расплавленные силуэты. Словно тени, тела теряют форму. «Папа!» — кричит она, но нет руки, которая подхватила бы ее.

Во рту сухо и горячо, как от растаявшей ириски. Губы никак не смыкаются. Над суматохой проекционный экран мигает кадрами с безутешной сборной Италии, рыдающей в центре поля, пока и он не становится мишенью для брошенных стаканов и осколок стекла не оставляет на нем зияющую дыру, хлопающую на ветру.

Высокий, заунывный звук рвется из груди Лео в завывающую ночь. Сегодня отец надел бежевые брюки и мягкие кожаные лоферы с прорезями спереди. В такую прорезь можно вставить монетку на счастье, говорил он ей когда-то. Теперь она ищет эти туфли среди месива ног. Его ладонь всё еще забинтована, костяшки пальцев волосатые. Она помнит, что на безымянном пальце его левой руки поблескивает серебряное кольцо. Вокруг теснится множество мужчин, но она ничего не может сказать о них: какая на них обувь, есть ли у них кольца или широкие волосатые руки. Впервые в жизни она зовет отца по имени.

Толпа выплевывает ее на край пьяццы, где она находит низкую каменную стенку и забивается под нее. Она утыкается головой в колени, не в силах выдавить даже всхлип. Никто за ней не придет. Рядом взрыкивает «веспа». Она видит, как мимо проносится парочка, бросая петарды прямо с сиденья мотороллера. Грохот разносится по воздуху, точно ружейные выстрелы.

Чьи-то руки. Руки тяжело опускаются ей на плечи, трясут. Серебряное кольцо. Глаза мужчины побелели, выпучены, он кричит. Его губы снова и снова складываются в одну и ту же странную форму, в которой Лео с запозданием узнает собственное имя.

ОТЕЦ НЕСЕТ ЕЁ на руках всю дорогу до дома. Мать плетется следом, вцепившись в руку Макса. Она не перестает плакать с самой площади и всхлипывает на каждом шагу. Их собственный шок уже отступил перед любовью к зрелищам, и Лео с Максом наперебой расспрашивают друг друга о подробностях бунта.

— Ты видела тех двоих на мопеде с петардами?

— А ты видел, как старики плакали?

— А видел, как экран пробили?

— Ага, а ты небось не видела ту тетку, которая в фонтан сиганула!

— Интересно, что сталось со стариком доном Карлино и его зубами.

— Спорим, он их выбросил, — говорит Макс. — Чего теперь желать-то?

ЗА ЗАВТРАКОМ СТОИТ тишина. Желтки ковыряют без всякого воодушевления, выпечка остается недоеденной на тарелках. Дурное настроение нависает над постояльцами. Давиде убирает со столов, хмуро глядя на нетронутые корнетто и печенье, которые он наотрез отказывается выбрасывать.

Сердитые постояльцы оставляют после себя разгромленные номера. Развороченные постели. Унитазы со следами розоватой рвоты. Полотенца, пропитанные пивом и пахнущие кислым потом. В семейном люксе они сдергивают покрывало с аккуратно застеленной постели и обнаруживают, что простыни насквозь мокрые от мочи. Липкое прикосновение ткани заставляет Лео отпрянуть, выронив чистые наволочки на пол. Она наклоняется поднять их и среди белья, пуха и пыли нащупывает край книги. Нонна Тина орудует метелкой за комодом, повернувшись спиной. Лео тянет книгу к себе: это альбом для наклеек Чемпионата мира, глянцевый, с эмблемой турнира на обложке. Она вспоминает мальчика, которому принадлежал этот альбом, — светловолосого, со сведенными коленками, — и то, как он сидел у бассейна, бережно наклеивая каждую наклейку на свое место. Он играл с Максом в водяные пистолеты. Это он описался в постель. Он моргал на нее сквозь густые ресницы, унизанные каплями воды. Лео проводит пальцем по лоснящимся страницам альбома — таким гладким, что они кажутся влажными, — и прячет его в одну из снятых наволочек.

В ЛЮКСЕ, ГДЕ ЖИЛИ двое мужчин из Турина, они находят оспины сигаретных прижогов на комоде и пепел, втоптанный в ковер. Никаким выбиванием не выбить въевшийся запах табака из настенных гобеленов. Пустые бутылки раскатились под кроватью. В ванной: оранжевые брызги мочи на стене, мужское обручальное кольцо, забытое в мыльнице. Еще два дня назад эти мужчины ласково гладили Лео по голове, когда она подливала им вина. Теперь она оттирает засохшие крупицы нечистот с нижней стороны их стульчака. Ее трогает их бренность, эти вздрагивания и мелкие взрывы их тел. Ей хочется плакать, но вместо этого она задерживает дыхание.

Лео и нонна Тина уныло идут на обед с руками, сморщенными от едких моющих средств, и охапками грязного белья. Утренняя стопка надкусанной выпечки всё еще стоит на кухне, и Давиде настаивает, чтобы они поели: грех выбрасывать еду. Лео решается на тарталетку с малиной, где не видно следов чужих зубов. Крем свернулся на жаре. Она объедает ягоды сверху, насаживая их на пальцы, как шапочки, и только потом отправляет в рот. Нонна Тина морщится при виде этой картины, пока Давиде уминает свой корнетто со стоической серьезностью.

— Когда я был мальчишкой, — рассказывает он Лео, — отец давал нам затрещину, если мы оставляли еду на тарелке.

Он кривится на свою булку и проглатывает остаток одним куском. Лео следит глазами за комком, ползущим по его горлу, пока тот не исчезает в недрах тела, откуда выйдет уже совсем иным и под другим названием.

ДАВИДЕ СНОВА САДИТСЯ за руль. Машина у него кремового цвета, с серебристыми плавниками и бежевыми сиденьями из натуральной кожи. В утреннем свете она тускло лоснится, как китовая шкура. Пыль взметается из-под колес и покрывает днище и шины тонким бурым налетом, который Давиде любовно стирает салфеткой из микрофибры. Машина досталась ему от отца. В ней старый ползунковый радиоприемник и сломанный прикуриватель, на подъемах она надсадно кашляет, но для Давиде она бесценна. Руль сияет уютным, заглаженным блеском, натертый ладонями двух поколений шоферов.

Работа Давиде в отеле, как и машина, тоже перешла по наследству. Его отец когда-то копался на клумбах, подметал сады, ходил за курами. Он научил сына махать топором — сперва по дровам, а затем рассекая кости и плоть птицы. Свою первую сигарету он дал Давиде в четырнадцать лет, а первую рюмку налил еще раньше. Он никогда не жаловался, никогда не уставал, пил граппу после каждой трапезы и зачесывал редеющие волосы на макушке роговым гребнем. Для Давиде он был совершенством. Долг перед сыном, перед этой землей, ее наследием заставлял его жить так глубоко внутри себя, что сын не мог сказать о нем ничего, кроме того, что он был Хорошим Человеком.

Давиде паркует отцовскую машину под сенью густо увитой перголы на дальнем краю стоянки, где та дремлет до темноты, пока хозяин не вернется тяжелым шагом, со свежими мозолями, чтобы снова пробудить ее к жизни. С балкона Лео слышит механический щелчок дверцы, рык оживающего мотора. Шелест гравия, гул машины, затихающий вдали, когда она скрывается за холмом. Впервые ей приходит в голову, что у Давиде где-то есть собственная комната. Своя постель, своя связка ключей. Вещи, которые он собирал и берег и которых она никогда не видела.

Она сжимается в комочек. Напротив нее дремлет отец, запрокинув голову на спинку стула. Она наблюдает, как вздымается его грудь, как мелко подрагивают веки. Он видит свой собственный, невидимый для нее сон.

В толпе он показался ей чужаком. Просто еще одним телом, толкающимся и огрызающимся. В те минуты, когда ей казалось, что ее уже никто никогда не найдет, она пыталась вспомнить его лицо, но всплывали лишь темные пятна. Глаз. Маска. Отец исчез, и она больше никогда не сможет его вспомнить. Даже когда его руки легли ей на плечи, она не узнала его. Ее память была чиста. Оставалось лишь ожидание отца, к которому он явился слишком поздно и с чужим лицом.

Теперь она разглядывает линии его скул, его горбатый нос. Бороду, которая колет ей щеку, когда он целует ее на ночь. Его широкие ладони, созданные для того, чтобы разворачивать истории. Волосатую грудь. Его глаза открываются медленно, налитые краснотой, и, кажется, совсем не узнают ее.

ОТЕЦ ЗАПОЗДНО ЗАХОДИИТСЯ выпивать со стариками, которые приходят в отель на ужин. Это местные, старые друзья семьи, всегда готовые потравить байки и спеть песню, как любит шутить мать. Они курят едкие сигары и громко шумят за полночь. Отец, хотя и моложе самого младшего из них лет на двадцать, отлично вписывается в компанию. Лео некоторое время слоняется по террасе в надежде, что отец подойдет к ней, но тщетно. В какой-то момент он машет ей рукой, подзывая к столу, но лишь для того, чтобы попросить принести еще одну бутылку вина.

Вернувшись в номер, они с Максом играют в карты в «пьяницу» и по очереди режутся в приставку. Когда мать благополучно скрывается в ванной и ее маленький радиоприемник начинает мурлыкать, Лео поворачивается к брату.

— Я открою тебе тайну, — предупреждает она, — только чур маме не доносить.

— Ладно, — соглашается Макс. — Клянусь могилой собаки.

Из-под матраса Лео извлекает альбом для наклеек, всё еще завернутый в наволочку, куда она теперь добавила и другие свои трофеи: нитку жемчуга, руку робота, обручальное кольцо, пакетик с жевательными шариками и верх от бикини с поролоновыми чашечками.

— Это из номеров, — объясняет она.

— Это же воровство.

Макс берет жемчужное ожерелье и надевает через голову.

— Люди сами это бросили. Если бы им было нужно, они бы не забыли. — Лео крутит обручальное кольцо на мизинце. — Они бы вернулись за этим.

— Может, еще вернутся.

Макс любуется своим отражением в темном окне. Осторожными пальцами он трогает жемчужины так, как видел у женщин в старых фильмах.

— Не будь дураком, — говорит Лео. — Они уже сто лет как уехали.

Она бережно раскрывает обложку альбома с наклейками. Буклет полон глянцевых двухстраничных разворотов — по одному на каждую страну-участницу. Там двадцать три белых прямоугольника, ждущих портретов игроков. Некоторые уже заполнены. Ногтем большого пальца она подцепляет уголок наклейки с испанским вратарем. Лицо у него суровое, как присяга.

Они слышат хлюпанье и всхлип сливаемой воды. Босые ноги матери шлепают по полу. Лео и Макс в панике запихивают сокровища обратно в наволочку. Лео едва успевает спрятать узел под матрас, как появляется Виолетта, шурша чересчур просторным халатом. Вид у нее сонный, разомлевший. Ступни узкие, с прожилками вен, щиколотки розовые. Она треплет Лео по макушке и целует в щеку. Ее рука опускается на голову Макса, когда она замечает это — ожерелье, жемчуг, невинно сияющий на коже его горла.

— Сними это, — говорит она. — Немедленно сними.

Макс судорожно ковыряет замочек. С каждой секундой промедления мать словно вырастает в размерах. Она распираема яростью, горячим, дурным воздухом.

— Это ты ему дала? — спрашивает она Лео.

Она хватает ее за руку. Полы халата распахиваются, открывая обвисшую грудь и треугольник черных волос между ног.

— Откуда ты это взяла?

Лео мотает головой. Она продолжает мотать ею, пока Макс наконец не расстегивает замок. Жемчужины дрожат в его кулаке, словно капли росы на кончике листа.

ТОЙ НОЧЬЮ РОДИТЕЛИ грызутся как собаки, как голодные звери. Под одеялом Лео и Макс крепко прижимаются друг к другу. Лео прижимает голову брата к своей груди и не плачет.

Голос Виолетты перехвачен слезами: она винит мужа и за жемчужное ожерелье («мальчику нужен отец!»), и за воровство Лео («она становится скрытной и лживой!»). Их нужно воспитывать, вправлять мозги. Отец матерится и вслепую натыкается на стены. Встает вопрос, что делать дальше. Звучит угроза уйти — и ответ:

— Да куда тебе еще идти?

ОТЕЦ ЛЕО ЗАНИМАЕТ ее место на раскладушке, а Лео перебирается в постель к матери. Поздно ночью, задолго после того как мать уснет, Лео слышит, как он пытается стащить ботинки и как проволочный каркас скрипит под его весом. Из постели родителей звезд не разглядеть. На дворе пора змеи, дракона и коленопреклоненного Геракла.

В РАБОТЕ ЕСТЬ свое наслаждение. Дневной труд выматывает ее. По ночам сон захлопывается над Лео, как захлопнутая дверь. У нее больше нет времени на отцовские сказки впотьмах. В их беседах Одиссей так и остался брошенным посреди моря. Она избегает отца и избегает мать. С удвоенным рвением она оттирает освободившиеся номера и вызывается прислуживать оставшимся гостям. Она стучится в их двери без повода — лишь ради предлога сбегать обратно в каморку за свежей наволочкой или лишним бруском мыла. Нонна Тина хвалит ее за эти старания: наконец-то в ней просыпаются замашки настоящей женщины. Это услужничество выматывает Лео, а жалкие остатки сил она тратит, нарезая круги в бассейне, не обращая внимания на игры других детей и загоняя тело до жжения в мышцах.

По телевизору игроки Чемпионата мира выкладываются до предела. Они несутся и бросаются в подкаты, молотя ногами, словно поршнями. Бьют с лета. Валятся на газон и акробатически кувыркаются, демонстративно корчась от боли. Забивая гол, они бросаются друг на друга кучей-малой, обнимаясь и колотя товарищей по спинам. Язык этих схваток полон грозных эпитетов. Один игрок забивает «пушечный мяч», другой «вколачивает» его в сетку. Когда Германия выходит играть против Англии, комментатор превозносит левую ногу немецкого вингера как «der hammer» — «молот», наследника «der bomber», бомбардира былых времен.

Лео жадно следит за матчем из бабушкиной комнаты. Ее сердце несется вскачь, изнемогая. Она едва отличает одного игрока от другого. Немцы уже промочили потом свои белые футболки. Полузащитник встает за мячом — взмокший, грудь вздымается от напряжения. И вот он делает замах, линия его тела изгибается, словно птичье крыло, невесомо, пока он склоняется над мячом и отправляет его по крутой дуге в воздух.

Немецкие игроки накатывают по полю волнами: расширяются, сжимаются, находя свободное пространство или создавая его. Они образуют паутину, и в самом ее центре — полузащитник, через которого проходят все линии, начинаются все движения. Он набрасывает мяч партнеру, а тот, в свою очередь, несется вперед, выходя на ворота. Кажется, сейчас пробьет. Корпус разворачивается, нога указывает направление. Защитники кидаются наперерез, сваливаясь влево. И тут его тело меняет траекторию, скручивается в другую сторону. Мяч катится направо, где отскакивает от ноги его товарища прямо в сетку ворот. Чистый рев. Трубный вой восторга. Автора гола хватают за голову другие игроки. Они бьются лбами, скалясь и вопя. Слюна и пот летят с их лиц. Короткий план поникших англичан, умоляюще глядящих в небо в поисках справедливости. Телеканал пускает этот план в замедленном повторе, чтобы усилить их страдания. Затем гол показывают на обычной скорости, и кажется, что прошло всего пара секунд — миг между двумя взмахами ресниц. На плане с высоты мяч едва различим под ногами игроков, так что кажется, будто они сами по себе чертят эти стремительные пересекающиеся узоры. И там, в самой гуще, полузащитник несется по полю, увлекая за собой остальных, словно бусины на нитке.

ПОЗЖЕ, В ПУСТОМ номере, Лео достает альбом для наклеек из тайника и открывает страницу сборной Германии. Вот он — единственный портрет в сетке пустых белых квадратов: полузащитник, глядящий на нее, точно знамение. Лицо у него мясистое, похожее на кулак. Маленькие глаза поблескивают из-под нависших бровей. Внизу четким черным шрифтом набрано его имя. Лео читает его по буквам. Проговаривает про себя его звучание — тайну, которую она сохранит для себя одной. Пароль.

ЛЕО ПРИХОДИТ ПОМЕНЯТЬ полотенца. День стоит жаркий, и заняться делом в прохладных каменных коридорах — сущее облегчение. Она тайком взяла мамин дезодорант, густо намазав подмышки этой пастой после душа, и часть ее осталась белым меловым следом на футболке. Она не знает, как его оттереть. Всякий раз, садясь, она боится оставить за собой полосу пота на сиденье. Она идет, сцепив руки на попе — на случай, если шорты тоже взмокли, — боясь, что люди подумают, будто она описалась. В ожидании она прижимает стопку свежих полотенец к груди, пытаясь скрыть и пот, и дезодорант, и желтую кляксу от яичницы, и чувствует себя неуклюжей хрюшкой.

Марлена распахивает дверь — в струящемся красном шелковом халате, с высоко уложенными волосами. В губах у нее сигарета. «Малышка Лео!» — восклицает она и отступает в сторону, пропуская девочку под рукой. Рукав ее халата расшит золотыми птицами.

— Не обращай внимания на беспорядок. — Марлена машет рукой на рулоны ткани, разбросанные по кровати и полу. — Это образцы, в основном шелка. Иди сюда, потрогай.

Она направляет руку Лео к отрезу мерцающего аквамаринового шелка, прошитого серебряными и изумрудными нитями, и, накрыв пальцы Лео своими, плавно ведет их соединенные руки по ткани.

— Правда ведь, совершенство?

— Наверное.

— Здесь используются нити шести разных партий окраски. А фактура! Ее податливость и мягкость, тончайшая текстура, точно ладонь руки. В ней столько чувственности. Ты понимаешь, о чем я?

Лео не понимает. Она спрашивает Марлену, можно ли поменять полотенца, и та отвечает: «О, конечно». Она отпускает руку Лео. Неспешной походкой направляется к открытому окну, доставая зажигалку из кармана халата. От отца Лео снова пахнет сигаретами, хотя каждое утро он аккуратно клеит никотиновый пластырь. Ему хочется быть рядом с курящими людьми, вдыхать их воздух. Он говорит, что человек не может жить слепым, без запахов, бесчувственным, как червяк. На тумбочке Марлены стоит флакон духов, тюбик помады, книга об отношениях, написанная настоящим доктором, и изящные часики, усыпанные камушками. Марлена высовывается в окно, и Лео нажимает пальцем на распылитель флакона, надеясь поймать случайную каплю. Она притворно кашляет, поднося кулак к носу. Запах густой, землистый, с цитрусовой ноткой.

Звонит телефон.

— Лео. — Девочка оборачивается. Халат Марлены распахнулся на груди, и Лео успевает заметить смуглый изгиб соска, прежде чем отвести взгляд. Лицо ее вспыхивает. — Мне нужно ответить. Как закончишь, уходи. Не жди меня!

Она опрометью бросается в ванную. Балконная дверь со стуком закрывается. Слышны лишь стрекот цикад да последние капли, падающие из крана в раковину. В ванной еще сильнее пахнет Марленой (теперь, когда Лео вдохнула духи, этот запах мерещится повсюду). Баночки с кремом для лица и шампунем загромождают раковину. Еще один халат висит на двери. Лео собирает использованные полотенца, всё еще влажные от тела Марлены. Под халатом на ней ничего не было. Лео прижимает влажное полотенце к шее. В зеркале она видит лицо, раскрасневшееся от жары, и мокрые пятна под мышками. Марлена могла заметить всё это.

В мусорной корзине лежат салфетки, ватные диски со следами туши для ресниц, обрывки зубной нити и широкий пластырь с запекшейся черной кровью. В тени биде клубится пучок рыжих волос, лежащий на кафеле. Лео сует его в карман. Зачем она это делает, она и сама не может объяснить.

ДАЖЕ САМЫЙ УМНЫЙ мужчина бессилен перед женщиной, говорил ей отец. Одиссей так долго добирался домой потому, что многие женщины стремились заманить его в ловушку. На одном острове он встретил волшебницу, которая превратила его спутников в свиней. Ее звали Цирцея, и она утверждала, что выступает за свободную любовь, хотя сама была богата и носила жемчуг по будням. Она хотела держать Одиссея как ручную зверушку, считая при этом, что любовь — это «буржуазный предрассудок». Это слово нынче ничего не значит, сказал отец Лео, так что не забивай себе голову. Цирцея жила одна в бледно-голубом доме, носила кольцо на пальце ноги и пила элитное вино прямо из горлышка.

Одиссей любил Пенелопу, но от Цирцеи потерял голову. Он сходил по ней с ума. Она попросила его вызвать мертвецов, и он согласился. Она заставила его спуститься в подземное царство, куда ушли все его погибшие на войне друзья, встать перед ними и назвать их имена. Услышав их голоса, он заплакал. Несмотря на то что был взрослым мужчиной, он плакал и плакал навзрыд.

Остальные мужчины ненавидели Цирцею и звали ее душегубкой. Они привели Одиссея в кабак, хлопали по плечам и умоляли взяться за ум. Он был пьян. Он не видел ничего перед собой.

Лео спит, спрятав волосы Марлены под подушку. Волосы эти медно-пепельные, как у лисицы. Она касается их самыми кончиками пальцев. Кладет в рот и сосет.

Рядом спит Виолетта, закинув руку на лицо. На ней пижама с нарисованными мультяшными собачками. Ткань ворсистая и плотная — совсем не похожая на тончайший шелк халата Марлены. На лбу и горле матери блестит испарина, так что очертания ее лица светятся в лунном свете. Это неземное лицо, точно лицо святой с иконы. Безупречное. В ее длинном носу со свистом ходит воздух.

У ее матери волосы черные, и у брата волосы черные, и у отца волосы черные — за исключением висков, куда уже закралась седина из бороды. Утром Лео аккуратно достает прядь волос Марлены из простыней и прячет между страниц своего определителя. Она не хочет, чтобы мать заподозрила неладное и чтобы ссоры возобновились. Для своей невесты Одиссей вытесал ложе из ствола оливкового дерева. Пенелопа была единственной женщиной, когда-либо спавшей на этом ложе. Она спала там одна.

«КРАСОТА, КРАСОТА».

Отец обходит машину Давиде кругом, барабаня пальцами по капоту. Перламутр и хром. Волосы Давиде начали отрастать. Его бритый череп отливает синевой в тени тополя, к которому он прислонился, стряхивая пепел с сигареты. Он смотрит, как отец Лео наклоняется осмотреть боковые зеркала — тонкие, словно две ложки. Когда отец расспрашивает о марке и поведении на дороге, Давиде лишь хмыкает или пожимает плечами. По-английски он говорит плохо, по-итальянски — неохотно. Он говорит на горном диалекте, замкнутом языке, из которого отец Лео знает лишь одно словечко: mucch. Тупица. «Не будь таким mucch», — предупреждает он детей, растягивая гласную. «Хватит валять дурака». Дети не понимают этой шутки, хотя его самого она смешит.

— У мотора прекрасное урчание, — говорит отец, щеголяя своим итальянским. — Полагаю, машина тоже винтажная?

Давиде кивает. Подносит сигарету к губам. Его кроссовки перепачканы пылью и травой, даже шнурки. Лео сидит на корточках у его ног с футбольным мячом, в который они с Давиде играли всего пару минут назад. Ей хочется, чтобы отец ушел обратно. Она хочет, чтобы Давиде научил ее закручивать мяч по воздуху, как тот полузащитник, предугадывать события, видеть сквозь время назад и вперед.

Отец говорит, что с удовольствием прокатился бы на этой машине, но Давиде молчит. «Впрочем, истинную леди по рукам не пускают», — замечает отец. Давиде потирает предплечье. Роняет сигарету, и та тлеет в пыли у ног Лео, угасая и темнея. Он подходит к машине и садится за руль. Поворачивает ключ. Машина отзывается гулом. Она рычит и воет, механический стон нарастает, пока Давиде резким движением не глушит зажигание. Отец тихо присвистывает. Поправляет очки на носу. Когда Давиде выходит из машины, отец сжимает его огрубевшую огромную ладонь в своей руке.

— Ее надо… — говорит Давиде на тяжелом английском, где каждое слово падает, точно камень на дно колодца. — Ее надо разогреть.

«Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ сердишься на меня».

Лео отворачивается к перилам балкона, где замерла ящерица в надежде стать невидимой. Вечер окрашивается в пурпур. Деревья разрезают горизонт. С соседней террасы доносятся голоса запоздалых едоков.

Тень отца удлиняется.

— Ты правда собираешься вправлять нам мозги? — спрашивает она.

— И как же мне это сделать?

— Розгами.

Мать рассказывала им истории о жестоких монахинях с линейками. Однажды, говорила она, нонна Тина заставила ее целый час стоять под капающей балкой, после чего мелкие капли воды, казалось, сверлили ей голову, как дрель. Лео пересказывает эти способы отцу, и тот смеется.

— Если скажешь, откуда ожерелье, обещаю обойтись без розг.

Лео пожимает плечами.

— Нельзя украсть то, о чем никто не жалеет.

— Понятно, — говорит отец. Он встает рядом с ней, проводит ладонью по лицу.

— Моего старика не было рядом, когда я был в твоем возрасте, — говорит он ей, бережно держась за слова, словно боясь, что они разбегутся. — А когда он вернулся из армии, у него нашлось много претензий к тому, как меня воспитали. Он решил, что я стащил у него сигареты, когда я был подростком. Вот тогда мне влетело по первое число.

— А ты правда взял?

— Скажем так: взял взаймы.

Воображение Лео напрягается, пытаясь представить отца мальчишкой. Она видит форму с красными лампасами и кепку, в которых он снят в школьном альбоме, позируя с бейсбольной битой на плече. Но само лицо ускользает. Наверное, он был похож на Макса. Она пытается представить его отца — с бородой и нависшими бровями ее собственного отца, — порющего мальчика в кепке с лицом Макса. Она смотрит, как отец опирается на перила балкона, наваливаясь на локти.

Женский смех — звонкий, как колокольчик. Внизу во двор выходит темная фигура, закуривает сигарету, накручивает прядь волос на палец. Отец провожает Марлену тяжелым взглядом.

— Ты ее знаешь? — спрашивает Лео.

— Кого?

— Эту женщину. Ты с ней танцевал.

— Вроде приятная дама.

— Я убирала ее номер. Там воняло.

Отец хмурится. Оглядывает свои ладони. Он снял повязку, и его рана хлопает, точно тонкий призрачный рот.

— В твоих рассуждениях есть изъян, букашка. Людям не всегда нужно то, что у них есть, и у них не всегда есть то, что им нужно. Те вещи, что ты взяла… Люди ведь могут спохватиться и затосковать по ним позже.

СОБАЧЬИ ДНИ. ТРАВА НА полях становится ломкой. Персики к каждой трапезе. Лео и Макс вылезают из бассейна только к вечеру, с колтунами в волосах и сморщенными пальцами. Мать клянется, что их кожа зеленеет на глазах. Они сидят у нее на кровати, пока она расчесывает их спутанные пряди. Ее собственным душистым кремом — густым, как глина, — она мажет их иссушенные руки и ноги. Этот крем необходим ей из-за сверхчувствительной кожи. Она даже простыни привезла свои из Нью-Йорка — прохладные, гладкие, без малейшей шероховатости. Детям кажется, будто они всё еще плывут, когда они зарываются в нее, хлеща мокрыми волосами.

— Три русалки, — произносит отец из дверного проема.

Он уже почти не пишет на балконе. Проводит дни на тенистой террасе, играя в карты с городскими мужчинами. Они потягивают пиво, утверждая, что оно на вкус холоднее воды, и режутся в одних майках — все, кроме отца Лео, который беспрестанно утирает лицо изнанкой воротника. Лишь сейчас он расстегивает рубашку, прижав подбородок к груди и неуклюже перебирая пуговицы толстыми пальцами. Выдергивает ремень из петель. Аккуратно складывает брюки на спинку стула.

Он прикусывает щиколотки детей, целует лицо жены.

— У тебя подбородок колючий, как терновник.

Сквозь мутные полуприкрытые веки Лео видит, как мать касается его уха, его щеки.

— И дыхание.

Он утыкается лицом ей в шею.

— Так лучше?

— Нет.

— Тебе не нравится борода?

— Не нравится. Почисти зубы перед сном.

ЛЕО ПРОСЫПАЕТСЯ СНОВА на раскладушке. В ванной отец намыливает лицо кремом для бритья.

— Настает день, — говорит он ей, — когда мужчине пора привести свою физиономию в порядок.

Он срезает пену бритвой, постукивая станком о край раковины. Под пеной щека его выглядит серой.

Закончив морщиться и вбивать лосьон после бритья в кожу ладонями, он зовет Макса в ванную. В ладонях он взбивает синий гель в пышный белый вихрь и наносит эту пену на их лица и шеи. «Не шевелиться», — командует он. Лезвие бритвы непреклонно скользит по щеке Лео — столь непохожее на мягкость ее кожи, которую она словно ощущает впервые в жизни. Это похоже на то, как нож обнажает податливость помидора, чья упругость лишь иллюзия, а сопротивление хрупко и обманчиво. Всё это время она была беззащитна. Отец поворачивает лица детей то в одну сторону, то в другую.

ОДНАЖДЫ ОДИССЕЙ ПРОСНУЛСЯ. Ему нужно было вернуться домой, теперь он это точно знал. У него были жена и сын. Он снова мог представить себе лицо жены, миндалины ее глаз. Сын оставался невидимым для него, но он всё равно любил его.

Цирцея восприняла эту новость тяжело. Она сожгла его одежду, перебила дорогие тарелки, доставшиеся ей от родителей, и остригла все свои волосы. Одиссей сбежал посреди ночи, когда она уснула, обессилев от крика.

Были и другие женщины, пытавшиеся заманить Одиссея: два жирных чудовища, вывших на него со скал; сирены, певшие так сладко, что мужчины шли на смерть ради них; Калипсо, которая расчесывала ему кудри, делила с ним ложе и кормила из собственной ложки.

— Что-то непохоже, чтобы он очень спешил, — замечает Лео.

— Мужчине нелегко сойти с собственной колеи.

Одиссей и вправду медлил. Он боялся. За годы странствий он изменился, но изменилась и Итака. Их уже невозможно было соизмерить. Одиссей двигался бок о бок с бурлящим миром, словно два корабля, идущие параллельным курсом по волнам: с палубы одного кажется, будто другой стоит на месте. Он не знал, какими окажутся его жена и сын, когда он наконец найдет к ним дорогу.

— По пути домой он собирал подарки для сына: стеклянные шарики цвета земного шара, папирусные свитки, оловянных солдатиков… — Отец Лео сводит большой и указательный пальцы. — …крошечный кораблик, который мог поместиться в бутылке.

МАРЛЕНА УЕЗЖАЕТ НЕСКОЛЬКО дней спустя. Лео не видит ее отъезда. Снимая простыни Марлены, она прижимается лицом к ткани, снова пытаясь уловить землистый запах ее кожи. Под кроватью пусто, нет даже забытого носка. На тумбочке лежат пять монет по евро, а под ними клочок бумаги со словами: «Для Лео».

ИЮЛЬ ПЕРЕТЕКАЕТ В август, и начинаются приготовления к Феррагосто. В то время как другие заведения закроются на праздник, в отеле начнется горячая пора. Все двенадцать номеров будут заняты, и еще больше гостей хлынет из городов на однодневные прогулки — подняться на старинную сторожевую башню городка, а затем укрыться в садах отеля или потягивать свежий персиковый сок на террасе. Кухня станет работать на обеды так же, как на завтраки и ужины. Нонна Тина и Давиде встают затемно варить чаны томатов, привлекая сонных Лео и Макса сдирать кожицу с сочной мякоти. К вечеру томаты развариваются до густоты и наполняются ароматом базилика. Нонна Тина с бигуди в волосах закатывает соус в высокие стеклянные банки, которые они будут опустошать всю неделю.

Всё должно быть сделано загодя. Коридоры вымыты, фонтаны почищены, шатающиеся ножки столов подкручены. Днями напролет они возводят преграды грядущим дням, экономя каждую секунду. Настоящее растворяется в будущем. Будущее опирается на то, что уже прошло. Просыпаясь во вторник, Лео уже думает об утре следующего понедельника. Время мчится, ускользает сквозь пальцы.

ОН ПРИБЫВАЕТ В ящике — разделанный на части и завернутый в грубую оберточную бумагу.

Все собрались на кухне — даже батраки, заглядывающие через плечо Давиде, пока тот вскрывает ящик отверткой, как рычагом. В зубах у них торчат соломинки. Батраки дали по соломинке и Лео с Максом. Детям разрешили кофе с молоком, и всё семейство в пижамах вокруг огромного ящика у их ног придает событию праздничный дух рождественского утра.

Один за другим Давиде вынимает из ящика свертки, каждый аккуратно перевязан бечевкой. «Триста пятнадцать килограммов», — хвастает он.

Кофейные кружки и апельсиновые корки сметаются со стойки, чтобы освободить место для пакетов — лоснящихся, ловящих свет качающейся кухонной лампы. Нонна Тина разворачивает обертку, открывая длинный белый отросток, слегка загнутый на конце, а другим концом всё еще прикрепленный к куску мяса.

— И сколько из этого приходится на мясо? — спрашивает отец Лео, с интересом разглядывая язык.

— Кости тоже присылают.

— Весь вкус в костях, в мозге.

Нонна Тина поднимает язык к свету, осматривая испод. В другом свертке обнаруживается темно-рубиновый пласт с прохладной, однородной текстурой желе.

— Что это? — спрашивает Лео.

— Печень. — Нонна Тина ухмыляется ей. Зубы у нее желтые, но очень ровные. В блокноте она расписывает части теленка и дни, когда они будут поданы на стол. — Для крови полезно, но на вкус — словно монету сосешь. Потушим ее с сердцем и легкими, с помидорами и вином.

— Объедение.

Новые свертки ложатся на стол, на пол. Толстые плоские стейки и ячеистый рубец напоминают Лео экзотические растения со страниц ее определителя. Они почти не напоминают тело живого зверя. Бумага падает на пол, обнажая кости с розовым мозгом внутри. Мозг. Влажный, чужеродный, мерцающий.

— Ой.

Макс прижимает руки к груди. Капля сукровицы темнеет на его рукаве.

— Мы заплатили за целого теленка, — говорит Давиде.

— Он такой маленький.

— Теленку особо не о чем думать.

Из кармана Давиде достает измятую пачку сигарет и прикуривает от длинной кухонной зажигалки. Виолетта хмурится на него со своего табурета. Тянется вперед, зажимая Макса между коленями.

— Они счастливо живут, — воркует она.

Отец Лео усмехается.

— Они живут сообразно своей природе.

— Это и есть счастье, — отрезает нонна Тина.

Она не обращает внимания на Макса, чье лицо побагровело от подступающих слез. Она внушает детям, что съесть животное целиком — это дань священному ритуалу. Ее народ, люди этой земли, это понимают. Нельзя подать сердце американцам: те не способны понять, что одна и та же кровь питает и мозг, и грудинку, и совершенно превратно судят о пользе, о части и целом. Мозг теленка поджарят, язык сварят, голяшки потушат, кости пустят на бульон. Себе нонна Тина оставит нежный рубец. Его она сварит с остатками томатного соуса, картофелем и сельдереем — так, как любил ее покойный муж. Всё пойдет в дело, всё найдет свое место.

Две струйки соплей тянутся от ноздрей Макса к верхней губе. Лео надеется, что батраки не заметили. От батраков чудесно пахнет землей. Лица у них загорелые, со свежими каплями пота. На них потрясающие сапоги — кожаные, с блестящими шнурками, похожими на змеек. Она повторяет их позу — сидит, сгорбившись и широко расставив ноги, и жалеет, что на ней ночная сорочка и халат, а не шорты карго.

— У коровы четыре желудка, — говорит она одному из них. Он светловатый, и такой веснушчатый, что, когда он моргает, даже его широкие веки усыпаны коричневыми крапинками.

— Здесь только один желудок, — негромко отвечает он, словно удивленный тем, что к нему обратились напрямую.

Лео хмурится.

— Значит, нам привезли не всю корову.

— Желудок состоит из четырех отделов, но желудок всего один, — вмешивается отец. Он переходит на английский, чтобы остальные не слышали, как он поправляет ее.

Он подходит ближе к Давиде под предлогом осмотра опустевшего ящика и наклоняется, когда Давиде снова подносит сигарету к губам. Грудь отца вздымается от этого дыма. Он одет в дневную одежду: стрелки на брюках безупречны, рубашка заправлена, рукава закатаны, открывая темные волосатые предплечья и пластырь. Лео жует свою соломинку, начавшую расщепляться на конце. Лицо ее горит.

— Ты мне раньше совсем другое говорил, — настаивает Лео по-итальянски, не желая выглядеть дурочкой перед батраками.

— Не припоминаю. Но ты послушай: у курицы желудок настолько мощный, что перетирает камни. Так они пережевывают пищу. — Его грудь всё еще колесом.

— Что-то я сомневаюсь, — говорит Лео. Батраки уже потеряли к ним интерес, завороженные глазными яблоками теленка. Один приставляет их к своему лицу и высовывает язык, а остальные гогочут.

— Нам повезло больше. Желудок всего один, зато есть зубы. Перестань.

Отец отряхивает брюки от Макса, который попытался вытереть о них руки и нос. Пузырь соплей поблескивает в его правой ноздре. Макс пятится и поскальзывается на валяющейся оберточной бумаге. Ноги взлетают в воздух. Он хватается за край стойки, за ящик, за руку отца, но цепляет лишь бумагу под мозгом — и нежный мерцающий орган с шлепком летит на пол. Мозг издает характерный звук при ударе о бетон. Чавканье. Батраки прыскают со смеху.

Макс начинает реветь. Одной рукой отец прижимает его к груди, заглушая рыдания. «Ну-ну, — говорит он. — Нечего реветь над пролитыми потрохами». Его большая ладонь закрывает всю шею Макса. Другой рукой он подбирает мозг с пола и подносит к лицу.

— Мягкий, — удивляется он.

— Как полента, — невозмутимо замечает нонна Тина. Своим блокнотом она хлопает Лео по коленям: — Сдвинь ноги.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ телятину подают холодной, тонко нарезанной, под белым соусом из яиц и вареного тунца. При виде скользкого серого мяса в резкой заправке Лео морщит нос, но все тарелки возвращаются пустыми. На кухне, где всё еще стоит густой рыбный дух, нонна Тина разливает по мискам ячменный суп. Сначала подает Давиде, затем Максу.

— Нет, спасибо, — говорит Макс. — Я теперь мяса не ем.

Он сжимает в кулачке бумажного слоника оригами. Нонну Тину это не смущает.

— Это не мясо, это курица.

— Я всё обдумал. — Макс говорит так, будто решение далось ему нелегко, но было неизбежным; его подбородочек дрожит, задранный кверху. — Я больше не хочу есть животных. Даже кур.

— В двадцать пять лет, когда останешься тощим как былинка, ты пожалеешь об этом! Как ты будешь тяжести поднимать? Голова будет кружиться, вечно будешь без сил! Это всё ваши американские замашки! — кричит она, и голос ее дрожит. Она резко оборачивается: — Это твоя вина!

Отец Лео замирает в кухонных дверях. Он обедал среди гостей, пустой бокал покачивается у него в руке. Он вопросительно тычет пальцем себе в грудь. На мгновение лицо нонны Тины кривится так, словно она собирается чихнуть или плюнуть. В следующую секунду оно снова становится непроницаемым, прекрасным, безупречным в своем ледяном величии.

«ЗДЕСЬ НЕ ПРОДОХНУТЬ», — ГОВОРИТ отец. Вечер стоит сухой, удушливый. Даже с балкона слышен шум у бассейна. Внизу туристы курят и фотографируют друг друга на фоне залитых солнцем пейзажей. Деревья замерли. Воздух густ от гомона, далеких всплесков, механического жужжания фотоаппаратов. А подо всем этим цикады бьют, точно пульс, — мерка жизни этих гор.

— Надо нам отсюда смыться. На рыбалку махнуть. Рыба хоть языком не чешет.

Он прижимает холодную бутылку к виску.

— Тут рядом есть озеро; мы возили тебя туда, когда ты была маленькой. Ты этого не помнишь, но однажды ты провела весь день, строя замки из грязи — часами сидела, — а когда закончила, налетел огромный ворон и всё разворотил. Ворон был чуть ли не с тебя величиной. Я испугался, что ты заплачешь или испугаешься. Мордочка у тебя вся сморщилась. А ты просто взяла булыжник и ка-ак запустишь в эту треклятую птицу!

Сердце Лео сладко замирает. Смех отца озаряет ее, точно луч света.

— Я сразу понял: правильной девчонкой вырастешь, — говорит он. Ворот его рубашки потемнел от пота, глаза закрыты. — Давай завтра махнем. Пахать целыми днями — удел ослов.

— Макс не пойдет рыбачить. Он теперь против этого.

— Значит, пойдем вдвоем.

— Он обидится.

— Он не такой, как мы с тобой. У нас-то с тобой волосы на груди есть.

ОНИ БЕРУТ МАШИНУ Давиде. «Ни единой царапины», — обещает отец, когда ключи переходят из рук в руки. Отец ведет машину, зажав банку пива между коленями. Лео сидит, поджав ноги, боясь оставить следы пота на верблюжьей коже сидений. У начала тропы она ждет, пока отец начнет копаться в багажнике, прежде чем отстегнуться и украдкой стереть ладонью влажный полумесяц, оставленный на сиденье. Короткий спуск по склону горы выводит к озеру, плещущемуся у берега. Пока отец продевает леску сквозь перьевые поплавки из ящика со снастями, Лео перебирает руками блестящую гальку под водой. Она выискивает осколки кварца и гранита, переворачивая каждый камешек, чтобы проверить его гладкость. Отец любит пускать «блинчики» плоскими камнями, и она собирает их тоже. Складывает стопкой на отцовскую рубашку, брошенную на валун поблизости.

Отец говорит, что прелесть рыбалки — в тишине. Когда молчишь, ты сливаешься с несущимся мимо течением, с деревьями. Посмотри, говорит он, как свет играет в листве. Лео смотрит на деревья, отбрасывающие пятнистые тени на воду, и на воду, отражающую свет обратно в кроны. Отец подается вперед. Его крепкий живот белеет на солнце. Она переминается с пятки на носок, зарываясь ступнями в песок. Они покачиваются без единого слова. Чувствуют прохладу озера на ногах, солнце на шеях. Следят за натяжением удилищ в руках. Свист и стрекот насекомых в ветвях, журчание воды, шелест листьев. В ее руках удочка дергается.

— Подсекай, — говорит отец. — Не слишком быстро, не слишком медленно.

Леска уходит далеко в глубь озера. Попалось что-то крупное. Отец накрывает ее ладонь своей и крутит катушку, и вместе они вытягивают бьющегося окуня из воды. Крючок пропорол ему щеку, и когда отец выдергивает его, из ранки хлещет кровь.

— Держи, — говорит он, бросая рыбину ей в руки. Тело у нее мускулистое, живое, глаз безумно вращается. Лео не хочет даже касаться ее, но не может выпустить. Она сжимает рыбу, которая дергается, словно часть ее собственной плоти. Лео едва может дышать. Жадно хватает ртом воздух. Розовая сукровица струится по ее запястьям.

— Надо отпустить ее, — говорит она, но отец качает головой. Лицо его гладкое и бесстрастное, как плоский камень для «блинчиков».

— Нельзя заставлять животное мучиться от боли.

Он вырывает рыбу у нее из рук, перехватив под жабрами. Рыба пытается захлопнуть рот. Ее глаза лезут из орбит.

— Когда забираешь существо из родного дома, когда причиняешь ему вред, когда оставляешь рану, которая сделает каждую секунду его жизни пыткой, — говорит отец, — дело нужно доводить до конца.

Свободной рукой он достает нож из кармана.

Не отворачивайся, говорит он ей.

ОТЕЦ РАССТРОЕН ТЕМ, что в машине не работает радио. Он напевает народный мотивчик и постукивает ладонью по рулю. Спрашивает Лео, не хочет ли она придумать слова. Говорят, к слову «orange» рифмы нет, но капелька фантазии никому еще не вредила. Говорит ей, чтобы не была такой mucch. Жжение в глазах, слезы на кожаном сиденье.

ОТЕЦ СОВСЕМ ЗАБРАСЫВАЕТ балкон — даже по утрам. Он спит допоздна, иногда до полудня, когда блюда с дыней и кувшины с абрикосовым соком уже убраны со столов. Лео и Макс по очереди заглядывают в номер, прыгают на кровати и трясут родителей за ноги. Те лежат монументальные и недвижимые, не касаясь друг друга, точно два срубленных дерева. Порой отец не спит, разглядывая потолок с руками, вытянутыми по швам.

На кухне он отказывается от предложения нонны Тины приготовить поздний завтрак, уверяя, что ему нужен лишь хороший крепкий кофе. Она говорит, что от долгого сна сердце замедляет ход. Спать следует на спине, ни в коем случае не на животе. Она наливает ему кофе, за который он благодарит ее с преувеличенной вежливостью. После ее вспышки на кухне оба подчеркнуто предупредительны друг с другом. Когда он называет ее благословением дома, нонна Тина краснеет до самых ушей.

Он зовет Лео почитать с ним у бассейна, но она отказывается. Она раскладывает остатки утреннего хлеба по широким противням. Из-за сушилок она наблюдает, как отец разбивает сырое яйцо в стакан, добавляет уксуса, щепотку перца и соли. Выпивает это пойло одним махом.

Он бродит по усадьбе или сидит у бассейна, играя в брисколу с другими мужчинами. «Книга — она как женщина: спешка тут ни к чему», — доверительно сообщает отец дону Пьетрофорте. Его массивные колени толкают пластиковый столик с крошечными чашечками эспрессо. «На самом деле, — говорит он, пока дон Пьетрофорте открывает карту, — чем больше внимания ей уделяешь, тем сильнее она противится. Стоит отвернуться — и она сама к тебе придет». Дон Пьетрофорте понимающе кивает, сгребая взятку со стола к себе. Отец Лео чертыхается и отпивает эспрессо.

Дни его совершенно пусты. Он поет в душе. Заговаривает с гостями за ужином, заказывая новые бутылки самбуки. Поздно ночью он вваливается в номер, натыкаясь на комод, пока пытается стянуть туфли. Однажды ночью он сносит со стола дерутскую вазу с сиренью, и этот грохот будит Лео и Макса. Лео помогает ему собрать осколки, заворачивая черепки в банное полотенце, пока Макс наблюдает с раскладушки, сверкая глазами в темноте. Утром они отрицают всё, что видели. Мать ни словом не упоминает о пропавшей вазе, отец не выходит к ним ни на завтрак, ни на обед. Он дремлет в шезлонге у бассейна, полуоткрыв рот. Когда его голова запрокидывается назад, Лео бросается будить его, разбрызгивая воду во все стороны и шлепая мокрыми пятками по плитке.

— Ты знаешь, что он делает? — Она меряет шагами комнату у изножья постели матери. — Он спит!

Виолетта тихо напевает и вытирает лицо уголком наволочки. Губы у нее потрескались и стали темно-красными в центре, словно она надкусила вишню.

— Ты не понимаешь! Он спит прямо там, у всех на виду!

— Он много работает.

— Он храпит!

— Dammi l’acqua.

Лео подает ей стакан, пальцем выуживая пылинку с поверхности воды.

— Он храпит, и все вокруг его слышат, — говорит она.

— О чем ты беспокоишься?

О чем она беспокоится? О том, что другие дети станут смеяться над ним, что женщины будут коситься в его сторону.

ФЕРРАГОСТО ПОДХОДИТ К концу. В пятницу подают телячьи отбивные на подушке из тонко нарезанного фенхеля. Тушеные артишоки с мятой. Пряную рапини. Черный инжир. Семья ужинает вместе с гостями на террасе, где столы уставлены чайными свечами, бокалами и переполненными пепельницами.

— Подумать только: всё это затеял Муссолини, — отец Лео потирает подбородок, снова посиневший от щетины. — Но повеселиться мы любим.

Пепел падает на скатерти, ножи — на пол. Когда гости уснут, Лео будет срезать застывший воск со столов, собирать упавшие приборы, отмывать подносы, перепачканные инжиром и сушеным чесноком. Время позднее. Сон далеко. Ее потряхивает и слегка мутит от эспрессо, который Давиде подсластил для нее кусочком сахара, и она с тоской думает о своей раскладушке у окна, где в такие душные ночи прижимается спиной к прохладной каменной стене.

— Ты знаешь, что такое фашизм? — спрашивает ее отец.

— Что это?

— Да забудь. Чепуха всякая про игру в солдатики и высшее благо.

Он берет кость с тарелки Лео, счищая зубами остатки хрящей и жира. Мои моты, зовет он детей. Ее отец — тот, кто ест огрызки яблок и рыбьи глаза. Макс смотрит в свою миску с фасолью. Отец заправил салфетку за ворот рубашки.

— Почему оно такое серое? — спрашивает Лео.

— Что?

— Мясо.

— Телят выпаивают молоком. Только бычков. — Его рот причмокивает, обгладывая кость. У Лео переворачивается желудок.

Оглядывая террасу, она видит, что гости поглощены собственным излишеством — шумные, захмелевшие, греющиеся в великолепии ночи, устроенной ради их удовольствия. Ногтем большого пальца она отколупывает каплю воска от скатерти.

— Почему? — спрашивает Макс.

— Ну, они же не смогут потом давать молоко.

Отец кладет кость — теперь уже совершенно голую — обратно на тарелку и начинает ковырять в зубах. Лео поддевает ногтем еще один наплыв воска.

— А как их убивают? — спрашивает она.

— Безболезненно.

— Чем?

— Из пистолета.

Макс всхлипывает. Лео наклоняется вперед, задевая локтями вилки и мигающие свечи.

— Ты правду говоришь?

Она смотрит ему прямо в глаза. Она видела, как нож распарывает брюхо рыбы, видела глазное яблоко теленка с комком нервов. Вот это — правда. То, что приходится вырывать наружу. Отец хмурит брови.

— Ты это к чему?

— Они скучают друг по другу? Коровы.

— Не думаю.

— У тебя степень Башковитого Доктора. Ты обязан знать.

Он медлит секунду, прикидывает на вес бутылку вина, наливает себе в бокал. Макс замирает рядом с Лео.

— Они не такие, как мы с тобой.

— В каком смысле?

Он заглядывает в лица своих детей — его светлые глаза открыты и печально опущены к внешним уголкам.

— Ну, если бы вы пропали, я бы тосковал по вам очень, очень долго.

— Ты бы плакал? — спрашивает пораженный Макс, наконец поднимая взгляд.

— Я бы слишком сильно тосковал даже для слез.

А ЧТО ЖЕ ТЕЛЕМАХ? Он взрослел. Набирался сил. Высекал истории о воинах на каменных табличках. Ходил в школу, где двигал костяшки на абаке и слушал предания о древних битвах на чужих берегах. Выучил названия рек, происхождение гор. Научился бить палкой по мячу, научился отбивать далеко-далеко.

Он наблюдал за взрослыми мужчинами. Видел, как они плюют. Как никогда не садятся спиной к двери. Они пугали его, и он страстно желал быть похожим на них. Они давали рекам новые имена. Он гадал, делает ли всё это его отец. Люди без конца твердили ему, что он вылитый отец, хотя, не имея перед глазами отца для сравнения, Телемах считал это сходство чисто умозрительным — глазу оно не открывалось вовсе. Его родословная была укутана плотным туманом — тем самым, что скрывает утреннее море. Он гадал, плюет ли отец при дамах. Гадал, жив ли отец.

Мать ничего не могла ему сказать, а в собственном сердце он не находил ответов. Воины, знавшие отца по войне, вернулись домой и сидели, глядя — всегда глядя — в сторону дверей своих жилищ. Телемах навещал этих людей, поражаясь морщинам на их молодых лицах и их хорошеньким, хлопотливым женам. Во дворце великого Менелая сама обольстительная Елена налила ему кубок крепкого вина. Он еще не был мужчиной, но она, казалось, не заметила этого. Они расспрашивали его об учебе, и он рассказывал, как далеко умеет отбивать палкой мяч. Они спрашивали о матери, и он переминался с ноги на ногу. Кровь грохотала в висках, как корабельный барабан. «Я слышал, вы служили вместе с моим отцом», — сказал он.

При упоминании Одиссея Менелай заплакал — не всем лицом, одними глазами, словно слезы выдавливались из камня. Это Менелай рассказал ему про деревянного коня. Голос его перехватило от горя: «Твой батя был великим человеком, великим человеком, великим человеком…» Он сообщил Телемаху, что этот самый великий человек прямо сейчас сожительствует с другой женщиной, Калипсо, которая, как говорят, без памяти любит его. Ошеломленный Телемах сделал глоток вина. Фух. От такого на груди вырастут волосы.

ТРУБУ ПРОРЫВАЕТ СРАЗУ после обеда. Вода хлещет из-под кухонной раковины, заливая бетонный пол глянцевой коркой, похожей на лед. Давиде мгновенно перекрывает вентиль, смахивая брызги с глаз ладонью.

— Che palle, чтоб вас всех, — ругается он. Перебирая инструмент в ящике, он выбирает еще несколько забористых проклятий, одно ядовитее другого. — Я это не починю.

Он вытирает мокрые волосы пятерней. Вид у него мрачный, злой. Посуда после обеда высится горой в раковине, уже привлекая мух. На разделочной доске горка нарезанного лука ждет сковороды. Нонна Тина разглядывает этот разгром через кухонную дверь, смотрит на свои сандалии, затем отправляет Лео к настенному телефону, диктуя номер сантехника. Никто не берет трубку.

— Мне оставить сообщение?

— Не надо, пошлем кого-нибудь.

— Может, он из города уехал, — беспокоится нонна Тина, но Давиде мотает головой.

— Я его жену вчера на рынке видел. Вот… — Он сует руку в карман, вытаскивает ключи и бросает их Лео. — Найди маму. Скажи, чтоб припарковалась в тени, когда вернется.

Он называет Лео адрес сантехника и объясняет, что сказать: как описать лопнувшую трубу и какие детали захватить с собой. Заставляет ее повторить всё дважды. Лео пулей несется через террасу, через главный холл, вверх по лестнице и по коридору к семейному люксу, где застает мать в постели. «Не могу», — говорит мать. Она сбросила скользкие простыни. Волосы взмокли на лбу и шее. Она даже глаз не открывает, когда Лео звенит ключами у нее перед носом.

— Это срочно, — твердо говорит Лео. — Клянусь Христом.

Хотя Виолетта обещает с мылом вымыть ей рот, в этой угрозе нет ни движения, ни воли. Снова вниз по лестнице, по коридору; шлепки кроссовок по каменным плитам гулко отдаются в холле. Солнце слепит Лео, выбеливая всё вокруг. Она находит отца у бассейна — он восседает в центре компании.

— Мне нужно поговорить с тобой по делам отеля, — заявляет она, выпрямляясь во весь рост. Мужчины посмеиваются и прихлебывают пиво.

— Дай хоть партию доиграть.

Лео едва заметно качает головой. Наклоняется и шепчет ему на ухо. От его лица пахнет пеплом. Она передает ему всё, что сказал Давиде: перекресток, труба, запчасти. «Ладно», — говорит он.

Со вздохом он поднимается, задевая карточный столик так, что пустые бутылки стукаются друг о друга.

— Джентльмены, — он разглаживает складки на брюках, — не всем же быть бездельниками.

Лео идет за ним на парковку. На другой стороне дороги босоногие мальчишки гоняют в кальчо пыльным мячом. Пергола бросает сетчатые тени на машину Давиде. Отпирая дверцу, отец Лео ставит пустую бутылку на капот.

— Виа Терезине и Виа Трента.

— Знаю.

— Стой, погоди! — Лео хватает отца за рукав. — Повтори мне.

САНТЕХНИК ПРИЕЗЖАЕТ СОРОК пять минут спустя. Лео идет к бассейну как раз в тот миг, когда он тяжело шагает по террасе, отирая лицо кепкой. На починку трубы уходит всего час. Гора лука шкворчит на плите, последние банки с соусом вскрываются с чпоканьем крышек. По радио поют песню о любви.

— Мама в тени машину поставила? — спрашивает Давиде, пока Лео наливает себе стакан сока.

— Папа взял машину, — отвечает она.

— Ну так сбегай глянь всё равно.

Мальчишки всё еще играют на дороге, их лица побелели от пыли, но машины под перголой нет. Ее вообще нигде нет.

ЛЕО И МАКС ПЛАВАЮТ до ломоты в мышцах. После недель тренировок Макс наконец выполняет двойное сальто назад. Лео ставит ему 9,8 из 10. Они идут на конюшню с карманами, оттянутыми морковью. Помогают бабушке подмести пол на кухне. Разглядывают новую медную трубу под раковиной. Проведывают мать — та ни спит, ни бодрствует по-настоящему. Меняют свечи на столах террасы.

— Может, его похитили? — шепчет Макс.

— Он слишком высокий, чтобы его похитили, — говорит Лео. — Может, поехал на озеро.

— Может, заблудился.

— Ага, — соглашается Лео. — Наверное, так и есть.

Они пересчитывают ключи за стойкой портье. Пшикают средством от муравьев по подоконникам. Возвращаются к бассейну. Лео делает свое тело тяжелым, как камень, и опускается на дно. В глазах мутнеет. Вода выталкивает ее наверх, а она борется с ней, молотя руками и напрягая все силы.

К вечеру Давиде начинает нервно мерить шагами парковку. Его звонки отцу Лео остаются без ответа. «Umbriago, пьянчуга проклятый», — сплевывает он, вминая окурок в землю сапогом. Когда входная дверь с грохотом захлопывается, Лео выбирается из-за мусорного контейнера, где сидела на корточках вне поля зрения, перевязывая мешок для мусора. Верх от купальника липнет к груди и затылку противной сыростью. Ступни онемели в туфлях. Небо блекнет. Весь свет стек на запад, где солнце вот-вот скатится в долину. Все повалят к парапету, поднимая на руки детей и вскидывая фотоаппараты. «Смотри, смотри!» — станут они призывать друг друга, хотя все и без того уже смотрят. То, что они видят, столь прекрасно, что им отчаянно хочется разделить это зрелище и верить, будто оно сотворено лишь для них. А потом они вернутся к своим жизням, в свои города, где едва ли вспомнят взглянуть на небо.

Шум на дороге заставляет Лео выбежать на подъездную аллею. Из-за поворота на велосипеде вылетает мальчишка, бешено крутя педали.

— Звоните кому-нибудь! В полицию! — орет он ей. — Там внизу машина разбилась!

ОНА ЛЕТИТ НАД ЗЕМЛЕЙ. Впервые в жизни ее тело осознает себя целиком, каждую свою часть. Сухость мышц, безупречную геометрию локтей и коленей, требовательное сердце. Вот для чего они созданы. Удары сердца звучат как приказ: вперед!

Машина смята на слепом повороте на полпути вниз с горы, капот гармошкой вздыбился кверху. Жемчужная шкура, когда-то любовно натертая до блеска, исполосована черными царапинами. Едкий дым валит из-под капота и из пустой глазницы, где фара разлетелась вдребезги. Стекло с водительской стороны опущено. Лицо отца прижато к рулю, словно он спит.

— Папа?

Осколки похрустывают под подошвами кроссовок. Она тянется в окно, чтобы коснуться его щеки. Руки слишком коротки, она не достает.

— Папа!

Внутри его рта всё залито красным. Губы дергаются, и Лео видит, что у него не хватает одного из волчьих клыков.

— Что?

Стук ее собственного сердца оглушает.

— Открой дверь.

Дверь не поддается. Лео просовывается глубже и колотит ладонью по внутренней ручке, пока не раздается щелчок открывшегося замка.

— Убери…

— Папа?

Его колени залиты скользкой кровью, которая натекла между ног такой густой лужей, что кажется черной. Бутылка между коленями взорвалась, и осколки стекла пропороли брюки и вонзились в бедра.

— Убери всё…

Дрожащими руками Лео начинает собирать стекло с пола машины. Собрав крупные куски — ссыпая их в карманы шорт, — она поднимается выше, туда, где мелкие осколки застряли в сиденье между ног отца, а оттуда — к стеклу, засевшему в его теле. Отец стонет, когда ее руки касаются мест с самыми глубокими порезами. Она запускает пальцы в темный сгусток крови и, пошарив в месиве ткани и плоти, нащупывает что-то твердое и острое — его выбитый зуб.

Она сдергивает с пояса толстовку и промокает ею кровь и теплую светлую жидкость, пропитавшую отцовскую одежду. Заворачивает крупные осколки в толстовку и прячет этот узел под зарослями плюща на обочине дороги. Тело действует само по себе. Ее охватывает чувство, похожее на покой, тишина куда более плотная, чем обычная тишина, — словно она всё еще лежит на дне бассейна.

На дороге уже собираются люди, выходящие из соседних домов. Мальчишки, которых она видела раньше, толпятся у края обломков, не решаясь подойти ближе босыми ногами. Кричат, что полиция вот-вот приедет. Один мальчик всё так же держит пыльный мяч под мышкой.

— È vivo? Он жив?

Отец вздрагивает, его голова перекатывается по рулю. Низкий гортанный звук зарождается в его горле.

Лео стягивает с себя влажную футболку и, присев, начинает вытирать его руки. Отворачивается от мальчишек, пытаясь прикрыть обнаженную грудь и живот. Вой сирены разносится эхом, нарастает, приближается. Она не перестает оттирать руки отца. Кровь засохла на его часах.

— Отойдите! Не стойте на дороге!

Она ждет в кустах, в сгущающейся тьме. Руки трясутся так сильно, что она не может поднять их, чтобы прикрыться. Стоит, уронив руки вдоль тела, точно два пустых тяжелых мешка. Отец отказывается от носилок, отмахивается от попыток нащупать пульс и перевязать всё еще кровоточащие раны на ногах.

— Позовите мою жену! — кричит он на английском и итальянском.

Звать никого не нужно. Группа теней уже спускается с холма, и когда они попадают в полосу мигалок скорой помощи, лицо матери на миг озаряется светом. Это лицо призрака. Давиде тоже здесь — он застыл перед изуродованной машиной. Хоть он и далеко, Лео знает, что он плачет. Он потерял отца во второй раз.

В сполохах синего и красного света, за пепельной безымянной толпой, она видит Макса, вцепившегося в рукав матери. Его лицо — единственное, что не повернуто к обломкам. Он ошеломленно смотрит на Лео, приоткрыв рот, словно младенец.

Они сходятся посреди дороги. Лео прижимает Макса к себе, закрывая ему глаза ладонями.

— Не смотри.

ПОТОМ, КОГДА ЕЁ СПРАШИВАЮТ, она говорит, что была в состоянии шока, что не могла поверить своим глазам. Это выражение она не раз слышала от матери по поводу немытой посуды, плохих оценок в табеле Лео или возвращения отца заполночь, когда тот думал, будто Лео с Максом не видят, как он раздевается в дверях. Когда она повторяет эти слова полицейским, лишь наполовину понимая их смысл, мать впивается ногтями ей в тыльную сторону ладони.

Не могла поверить, говорит она, обманывая. Ведь разве не бежала она вниз по склону, зная наперед, не видя, что именно обнаружит у подножия? Ею двигала именно вера. Дурная вера — страх. Тот самый ужас, что охватил ее, когда отец впервые обошел машину, любуясь ее блеском и зеркалами-ложками. Ужас, когда он исчез, и когда она видела, как он кутит с другими мужчинами, и у кромки бассейна, где совсем недавно его рука лежала на ее плече, прося указать путь.

Полицейские сочувственно моргают, глядя на нее. Говорят, что у нее прекрасный итальянский, что она храбрая девочка. Старший из двух офицеров сочувственно гладит ее по колену. Больничные лампы мерцают под потолком. Всё это совсем не похоже на допросы из полицейских сериалов, которые смотрит мать. Никаких уловок, никаких сделок. Когда ее спрашивают, что произошло, когда она прибежала на место аварии, она отвечает, что держала отца за руку.

Всю ночь напролет люди утешают ее прикосновениями. В приемном покое стульев не хватает, и нонна Тина усаживает Лео к себе на колени. Она прижимает внучку к своей вспотевшей груди руками, всё еще желтыми от шафрана. Услышав новость, она сбежала с горы прямо в тапочках и переднике. Темные волосы выбились из пучка. Тушь размазалась под глазами, легши темными кругами, словно у боксера.

Лео выдали бумажную больничную рубаху поверх купальника и шорт, и проходящие мимо люди смотрят на нее со страхом и жалостью, будто пациентка — она сама. В конце концов медсестра провожает семью и оставшегося офицера в длинную палату, разделенную синими занавесками, лишь немногие из которых задернуты вокруг занятых коек. Время позднее, часы посещения давно вышли. Палата наполнена глухим тиканьем приборов. Медсестра ведет их в самый конец, подальше от других коек, и отдергивает штору, открывая отца Лео, который приподнимается на локтях. Медсестра заглядывает в планшет.

— Ваша жена говорит, вы принимаете габапентин.

— Да, по вечерам.

— От судорог?

— Для сна.

— Это всё?

— Литий. Дважды в день.

— Жалобы?

— Ну, былой прыти уже нет.

Медсестра делает пометку. Затем наступает черед полицейского задавать вопросы. Он нависает над изножьем кровати, записывая ответы отца в тот же блокнот, куда часами ранее заносил показания Лео. Версия событий в изложении отца кратка, без подробностей. Говоря, он пытается жестикулировать, но бинты сковывают движения.

— Да показалось, что ребенок на дорогу выскочил. А с механической коробкой я не в ладах, не совладал с управлением. Что тут скажешь, стыдобища. — Улыбка его виноватая, натянутая. — Чувствую себя идиотом из-за того, что разбил тачку старого друга.

Офицер кивает. Чиркает что-то в блокноте. Отец Лео подмигивает ей.

— Прошу прощения за грубое слово.

Он хлопает по матрасу рядом с собой.

Макс, застывший у самого края занавески, лишь сильнее вжимается в стену. За всю ночь он не проронил ни слова, кроме просьбы дать воды.

— Иди же, бамбино, — говорит Виолетта. — Ты не сделаешь ему больно.

Ее взгляд мечется между медсестрой и полицейским, губы сжаты в ниточку, и Лео думает, что мать непременно знает о ее лжи.

— Нет, — говорит Макс.

— Что?

Макс озирается по сторонам, словно отказ прозвучал откуда-то извне, пальцы его теребят футболку. Он качает головой — сперва медленно, затем яростно. Трясет ею так, что голова вот-вот слетит с плеч. «Нет», — повторяет он.

Смех отца разносится по палате. Это не его настоящий смех. Резкий, пустой, он словно раскалывается о стены. Его рука на простыне похожа на одинокую лодку посреди воды.

Лео шагает вперед и встает прямо перед ним, заслоняя его руку от остальных. Ей хочется, чтобы он перестал улыбаться. На месте правого резца зияет черная дыра. Зуб лежит у нее в кармане. Когда они приехали в больницу, она отдала зуб одному из врачей, но тот после беглого осмотра сказал, что вставить его обратно нет никакой надежды. Не были соблюдены правила, корень уже начал крошиться. Зуб должен постоянно находиться во влажной среде, объяснил он. Кровь на зубе засохла. Зуб умер. Придется заказывать новый резец из фарфора. Лео смотрит на руку отца с раскрытой вверх ладонью и не берет ее. Позади себя она слышит, как всхлипывает Макс и как мать уводит его прочь, слышит шелест блокнота полицейского, щелканье планшетов медсестер, шаги людей, выходящих в длинную палату с призрачными больными, и мерный стук аппаратов, отмеряющих удары отцовского сердца. Под его ногтями всё еще темнеют полоски запекшейся крови.

Когда все уходят, отец бессильно откидывается на подушку, растеряв последние силы. Глаза его блестят. Этот блеск сгущается, вскипает, собираясь в тяжелую каплю. Слеза катится по его щеке, за ней другая. Лео протягивает руку и касается его лица.

— Ноги болят? — спрашивает она. — Голова? Ты нормально видишь?

Один мальчишка однажды сказал ей, что от сотрясения мозга можно ослепнуть.

— Я показываю три пальца, ты видишь? Скажи, если видишь! Скажи, где болит! Ну же, сядь. Врач велел не спать. Сядь. Ты должен сесть!

Она толкает его в плечо.

— Ты должен встать! Нельзя просто лежать, будто ты умирать собрался! — Она толкает его снова. — Это нечестно! Перестань плакать! Ты же выплачешь себе глаза до слепоты! — Горячие густые слезы стекают на подушку, оставляя темные пятна. Она бьет его по руке, по груди. — Ты же не хочешь стать овощем! Пожалуйста, перестань плакать! Я никому не скажу, только перестань плакать, ну же! — Лицо его пусто, всё вытекло из него без остатка. — Папа, — шепчет Лео. — Папа, я знаю, что ты там.

ДОЖДЬ ЛЬЕТ СПЛОШНОЙ стеной с утра до ночи. Он заливает двор, сады, кирпичную террасу. Постояльцев почти не осталось. Обеды проходят в тишине, все сетуют на невезение: лето двух штормов. Весь тот зной, что струился над высокой травой, поднимался от камней, мерцал на каждой поверхности… Всё, что поднимается ввысь, неизбежно возвращается на землю.

Она находит отца у бассейна. Несмотря на непогоду, он приходит сюда пополудни и часами сидит под протекающим зонтом. Их номер загроможден полусобранными чемоданами, которые больше не способны вместить все вещи, словно от летнего зноя всё вокруг раздалось вширь. Работать там невозможно. Он не может читать и даже отдыхать, когда семья рядом и поминутно проверяет его. Швы рассосутся сами, огрызается он на них. В основном он молчит. Что-то надломилось и угасло внутри него.

Старая газета лежит у него на коленях. Он разгадал все кроссворды, чернила расплылись под каплями дождя. Лео садится напротив него.

— Что это у тебя? — спрашивает он.

— Эспрессо.

Она привыкла к его горькому, взрослому вкусу и даже полюбила его.

— От этой дряни перестанешь расти. До верхней полки никогда не дотянешься.

— Подпрыгну.

Некоторое время они сидят молча. Между ними на пластиковом столике стоит стакан воды, в котором отражается изнанка зонта. Стакан полон до краев. После возвращения из больницы отец днем пьет только воду и кофе. Иногда пиво за обедом. Обычное вино за ужином. Выпивка плохо сочетается с обезболивающими, которые, как он уверяет, из-за пары царапин ему вовсе не нужны. Он неуверенно подносит стакан к губам, едва пригубив.

— Такой же дождь лил, когда Одиссей вернулся домой.

Он кивает в сторону бассейна, чья поверхность стала мутной и непроглядной от ливня.

— В день его возвращения дождь стоял такой стеной, что он едва различил знаменитые черные скалы, не узнал стен собственного дворца.

— Когда он наконец понял, где находится, то увидел, что его дом полон чужих мужчин, которые сожрали все его припасы и домогались его жены. Он слишком долго странствовал. Некому было встретить его. Каждое лицо принадлежало чужаку. Царь Итаки вымаливал объедки у собственного стола.

Тело Лео словно растворяется. История сидит напротив нее, как живое существо.

— Наконец Пенелопа вышла на балкон. Ее лицо изменилось, но не глаза. Когда она посмотрела на женихов, даже она не разглядела лица мужа среди них.

Одиссей покинул замок и стал замышлять месть. Он бродил по округе в лохмотьях нищего, когда на обочине дороги наткнулся на мужчину. Тот был молод и широк в плечах. Одиссей заглянул в его глаза и увидел, что они в точности как его собственные. Одиссей провел руками по лицу сына, стараясь запомнить каждый изгиб и черту. Он отдал ему стеклянные шарики и игрушечные кораблики, собранные во время странствий, хотя Телемах давно вырос из них. А затем Одиссей вложил в руку сына меч, и они принялись за дело.

Отец аккуратно складывает газету по сгибу. Смотрит на Лео — и сквозь нее.

— Вдвоем они перебили всех до единого женихов во дворе — точно так же, как греки перебили всех мужчин в Трое. Даже служанок повесили. Когда всё закончилось, Одиссей велел Телемаху вынести тела на задворки и сжечь. Он раскурил трубку и протянул сыну. Первая затяжка обожгла Телемаху горло, вторая была слаще.

Это неправильно. Лео так и говорит ему. Одиссей не мог так поступить. Ведь он получил всё, о чем мечтал: жену, сына и собственную постель.

— Зачем ты это говоришь? — спрашивает она. Дождь струится по ее щекам, сопли текут по верхней губе.

— Так и было.

— Зачем?

Отец не отвечает. Продолжает складывать газету дрожащими руками.

— Зачем?

— Одиссей был человеком войны. Он разучился жить иначе. Он пытался всё исправить — единственным способом, какой знал. Он сделал сына таким же, как он сам. И знаешь, что самое забавное? Даже после всей этой бойни Телемах и Пенелопа приняли его обратно. Всё равно простили его.

Лео вытирает нос подолом футболки. Ей не хочется смотреть на него. Она встает и подходит к самому краю зонта, глядя, как можжевельники гнутся под ветром во дворе. На поверхности бассейна образовалось темное пятно.

Муравьи умеют плавать, сказал ей отец во вторую ночь в Италии, когда между ними на столе сидел муравей в меду. Когда их гнезда заливает водой, муравьи сцепляются вместе, образуя плот. Они хватают друг друга жвалами и гребут лапками, чтобы держаться на плаву. У всех муравьев один общий мозг, одна общая жизнь.

А потом налетает ветер и разбивает плот в щепки.

— После всего этого они всё равно простили его. Ты можешь в это поверить?

II

ОНА ПРИЕЗЖАЕТ НА СЕРЕБРИСТОМ ВЕЛОСИПЕДЕ. КОГДА ЛЕО ВЫХОДИТ тем утром подмести крыльцо, она застает там девушку — или, быть может, почти девочку, — сидящую на ступеньках, пока колония муравьев у ее ног потрошит панцирь мертвого кузнечика.

— Buongiorno, — говорит девушка.

Капельки пота бисером покрывают бархатистый пушок ее бритой головы, и она стирает их запястьем. Мужская майка-алкоголичка липнет к ее спине. Уши оттянуты массивным серебром. Ей, должно быть, лет восемнадцать — ровесница Лео — или, может, девятнадцать. Американка.

— Мы открываемся только в восемь, — говорит Лео. Затем, вспомнив о вежливости: — Прошу прощения.

— Можно взять твое полотенце?

Лео снимает кухонное полотенце с плеча и протягивает незнакомке; та наклоняется и смахивает муравьев с останков кузнечика. Затем, подхватив кузнечика одной ладонью и подняв сумку другой, легко вскакивает на ноги. В одном ее ухе цепочка продета сразу сквозь несколько проколов и свободно свисает сзади.

Она протягивает Лео бледную оболочку. Панцирь безупречен, хитин тонок, как бумага. Застывший пузырек хранит место, где черный глаз когда-то немигающе глядел на мир.

— Это шипы, — Лео держит палец над хрупкими зазубринами, — кузнечики трут их друг о друга, чтобы издавать свой стрекот.

— Послушай, — говорит девушка.

Они замирают на крыльце носок к носку. Вокруг них горы гудят своей странной песней. Кузнечики, да, а еще шелест деревьев, эхо натужно кашляющей на дороге машины, далекий плеск воды — глухой гул, которого Лео никогда не слышала больше нигде и который, кажется, исходит из самих недр гор. Музыка камней. В последний раз она прислушивалась к ней еще маленькой девочкой, бродившей по озеру вброд. Отец был рядом, и она злилась на него.

— У нас внутри есть кофе, — говорит она девушке, и та идет следом за Лео, сжав пальцы вокруг кузнечика и оставив велосипед поблескивать у дубовой двери.

ЕЁ ЗОВУТ ДОЛОРЕС, и хотя она не постоялица, Лео подает ей кофе на террасе. Пока булькает гейзерная кофеварка, Лео наблюдает за ней сквозь узкое кухонное окно. Долорес оглядывает усадьбу. Вид у нее довольный, словно всё это место во всем его великолепии лишь забавляет ее. Лео занята тем, что режет пополам персик, отделяя косточку от мякоти. Утренний хлеб, ради которого она встала спозаранку, еще не готов. В закрытой корзинке лежит кусок вчерашней чиабатты, всё еще мягкий. Лео отрезает два толстых ломтя, оставив горбушку себе.

Она собирает две тарелки: одну для девушки, Долорес, другую — для нонны Тины. Нонна Тина по-прежнему просыпается на рассвете, но теперь не спешит вставать с постели. По утрам Лео сама готовит кухню к работе. Она подметает крыльцо и отпирает двери. Проверяет книгу гостей и пересчитывает латунные ключи на доске за стойкой портье. Собирает поднос с едой и несет бабушке в постель, садясь рядом, пока та делает мелкие беличьи укусы тоста. Накормив Долорес, она пойдет в комнату нонны Тины и впустит утренний свет сквозь шторы.

Лео приносит Долорес кофе и тост и замирает над ней, пока та густо намазывает хлеб маслом. Долорес достала из сумки книгу — тонкий покетбук с загнутыми уголками страниц. Лео читает название вверх ногами: «Болезнь к смерти». «Посиди со мной», — говорит Долорес, и Лео садится.

— Ты выглядишь слишком юной, чтобы заправлять всем этим местом.

Лео рассказывает про бабушку, про отца бабушки и про поколения предков, ухаживавших за этой землей веками.

— Должно быть, здорово, — говорит Долорес, — когда у тебя есть место, принадлежащее только тебе.

Глаза у Долорес темные. Она посадила кузнечика на стол, словно крошечного сотрапезника, и не сводит взгляда с Лео.

— Американцы к нам нечасто заглядывают, — замечает Лео.

Долорес и сама это знает. Последний год она живет в Кремоне, учится в школе скрипичных мастеров. Она единственная американка на курсе. Осенью и весной она целыми днями пропадает в мастерских, где студенты гнут деревянные планки горячими утюгами. Там читают лекции по теории музыки и есть звукоизолированные комнаты со смычками на стенах, куда можно прийти и опробовать инструменты, созданные собственными руками.

— Это, наверное, как ребенка родить, — говорит Долорес с набитым хлебом ртом. — Он выходит из твоего тела, а потом ты настраиваешь его и пестуешь. А потом отпускаешь в мир.

Долорес и сама выглядит человеком, которого холили и пестовали. Видно, как вольготно ей в собственном теле. Она жестикулирует при разговоре, и под кожей Лео видит игру упругих мышц. У нее непринужденная, открытая улыбка, обнажающая лишний зубик, притаившийся за нижним резцом.

Она приехала искать работу — всего лишь на лето. Живет в городке на квартире у подруги-скрипачки, у которой вызвалась поливать цветы. Она сильная, всё схватывает на лету и ловко достает короткое резюме из переднего кармана сумки. Может ли Лео ей помочь?

Лео думает о Долорес, любующейся утренним светом над горами, и о том, как этот же свет играет на изнанке листьев. Она говорит «да».

ЛЕО НЕ ПОКАЗЫВАЕТ резюме бабушке, когда несет ей завтрак, но сообщает нонне Тине, что нашла еще одну девушку убирать номера. Пока нонна Тина скоблит тост передними зубами, Лео просматривает мятый листок, где значатся сезон работы в киоске смузи в торговом центре и год сборки декораций для местного театра. Оркестр на протяжении всей старшей школы. Навыки: организованность, пунктуальность, точность. Вверху крупным шрифтом имя и телефон Долорес и адрес в Лос-Анджелесе, штат Калифорния.

АГРИТУРИЗМО ВСЕГДА НАНИМАЛО сезонных работников, но теперь, когда силы нонны Тины тают, а у Давиде сорвана спина (потянул прошлым летом, таща бочку с компостом из сада), нужда в них острее прежнего. Мать Лео тревожится о нонне Тине и вывешивает объявления на итальянских туристических сайтах и форумах студентов, готовых работать на фермах ради собственного удовольствия. Виолетта считает долгом приезжать в Италию не только летом, но и на зимние каникулы, чтобы возить мать по врачам. Они с Давиде часами шушукаются по телефону, делясь мрачными прогнозами. Отель — бездонная черная дыра, содержать его с каждым сезоном всё труднее. Сторонний инвестор мог бы влить деньги в ремонт, модернизировать проводку и наладить горячую воду. Предложения о покупке, от которых они отмахивались годами, теперь поступают всё реже, и отвергать их всё сложнее. Каждое из них может оказаться как спасательным кругом, так и петлей на шее. Чтобы управлять усадьбой, нужны две крепкие ноги, сокрушается Виолетта в разговорах с Давиде. Но даже с шаркающей походкой и ноющими коленями нонна Тина проницательна, как никогда.

Она рыщет по коридорам своим ведьминым оком. Хотя сама уже не убирает номера, она ходит по пятам за Лео, поправляя и наводя лоск. Она увлеклась составлением букетов и расставляет пышные композиции в каждом люксе. На кухне пренебрегает табуретом в углу и мечется между кастрюлями с бульоном и соусом, подсыпая щепотку то туда, то сюда. По ночам истово блюдет ритуалы красоты: отмачивает руки в английской соли, затем массирует их с оливковым маслом. Полирует ногти и подпиливает их аккуратным овалом. Волосы ее по-прежнему иссиня-черные и блестящие, хотя цвет этот теперь берется из коробки с краской.

— Я умру без единого седого волоса на голове, — клянется она направо и налево.

Это один из множества обетов, которые она стала давать себе.

Я никогда не надену очки при мужчине.

Никакая машина не будет жевать за меня еду.

— В тот день, когда я не смогу ходить сама, — говорит она Лео, — можешь просто столкнуть меня с этой горы.

В ВАННОЙ ЛЕО сдирает с себя футболку, передник и заляпанные грязью джинсы. Она носила одни и те же носки три дня кряду и швыряет их в кучу, где киснут лифчик и измятые трусы. Вода течет не сразу, а когда появляется, то сочится чуть теплой струйкой. Семейное крыло не ремонтировалось десятилетиями. Комнаты носят на себе печать запустения. Никакие букеты нонны Тины не способны скрыть рассохшиеся оконные рамы, розовую плесень в швах между плиткой и пыль, взлетающую из ковра при каждом шаге.

В детстве этот медленный распад казался Лео частью очарования отеля. Их манхэттенская квартира тоже была пыльной, но при этом тесной и темной, и в ней не было никакой тайны. Отель же напоминал замок из книжки с картинками, способный из каждого живого угла источать волшебство. Он околдовывал ее. Теперь этот беспорядок вызывает лишь усталость и легкую грусть. Она не может не замечать того, что ее год за годом учили стирать.

Закончив драить чужие номера, она едва находит силы взглянуть на свой собственный. Они с Максом по очереди возят ручным пылесосом по затхлому ковру и соскребают налет плесени за смесителями.

Лео стоит под струей тепловатой воды ровно столько, чтобы намылить подмышки и промежность, затем перекрывает кран и сидит на дне ванны, пока кости не начинают ныть. Вытираясь полотенцем, Лео с досадой разглядывает свой живот и длинные тонкие волоски вокруг пупка. Она в отеле уже неделю, а косметичку так и не разобрала. Черные волоски топорщатся на ногах и пальцах ног. К бассейну она еще ни разу не спускалась. Когда свободна от работы, сидит на балконе и читает. Она уже одолела «Любовь во время холеры» и «Лолиту» и даже приволокла с собой пудовый том «Отверженных», который вечно начинает и бросает. На дне чемодана в пластиковом пакете лежит экземпляр «Илиады». Через три месяца начнется ее первый семестр в небольшом колледже на Среднем Западе, и ее жизнь перевернется снова.

В дверь ванной стучит кулак.

— Тебя мама ищет, — кричит Макс. — Тут проблема.

Лео заворачивается в полотенце.

— Можно поменьше подробностей, пожалуйста?

— С превеликим удовольствием.

Когда она открывает дверь, Макс уже завалился на свою раскладушку прямо в зашнурованных кроссовках. У него всего одна пара белых кедов, которые он носит, пока подошвы не сотрутся в труху, а затем покупает точно такие же. Волосы сзади собраны в пучок, отдельные пряди падают на лицо. Он перекрасился в блондина — один из многих цветов, перепробованных им за последние годы. Прошлым летом его волосы были синими и довели нонну Тину до слез. «Это крик о помощи», — сокрушается бабушка, но Лео видит истинную суть: это маскировка. Еще одна ширма, за которой ее брат прячется от мира.

Когда-то Макс заполнял их комнату рисунками и бумажными бабочками. Теперь он даже не черкает на полях тетрадей. Оценки у него ужасные. Никто не понимает, куда улетучилось его внимание. Он завалил испанский второй год подряд и по вечерам сидит в номере, проходя онлайн-курс пересдачи. Виолетта в недоумении: «Это же практически тот же итальянский!» — жалуется она Лео. Она бросила ругаться с сыном. По-прежнему гладит его по голове, целует, переживает, что он легко одет, что обувь с дырами, что она не знает имен его друзей.

Макс достает из кармана вейп и затягивается. Он такой тощий, что Лео видит, как расходятся кости в его предплечьях.

Она швыряет грязную одежду в чемодан и из-под слоев белья выуживает чистую футболку и трусы. Она не стесняется разбросанных лифчиков и трусиков перед Максом. До того как в прошлом году он не перебрался спать на диван в гостиной, они всю жизнь спали бок о бок на двухъярусных кроватях, и между ними не оставалось места для секретов.

— А ты знала, — говорит Макс, — что старинные таксидермисты расставляли чучела животных в таких диорамах, где те занимались человеческими делами?

Она не знала.

Макс поворачивает к ней экран телефона, показывая фотографию сорока восьми чучел кроликов, застывших так, будто пишут на сорока восьми крошечных грифельных досках.

— А вот котята играют в крокет. Кто вообще такую хрень дома ставит?

Лео пожимает плечами и идет в ванную переодеться. Ей приходится надеть чистый купальный лиф вместо старого бюстгальтера. Она спрашивает Макса, что там за проблема у матери, и он усмехается.

— Та дамочка, которая скандалила из-за позднего заселения, уронила в бассейн сережку и требует спустить всю воду.

— Вот старая сука.

— Эй, полегче, — говорит Макс. Он по-прежнему чувствительная натура, именно поэтому сидит за стойкой портье, пока Лео драит освободившиеся номера.

— Короче, мама хочет, чтобы ты поныряла и поискала ее.

Лео с силой трет глаза ладонями. Когда открывает их, ее отражение в зеркале подрагивает по краям. Верх от купальника маловат. Он перекраивает форму ее груди, заставляя плоть выпирать по бокам. Время близится к полудню, жара стоит невыносимая, у бассейна полно народу.

— Ладно, — бросает она Максу и запускает руку в косметичку в поисках бритвенного станка.

ЖЕМЧУЖИНА ПОКАЧИВАЕТСЯ В зыбкой синеве. Крошечная штучка, размером с зрачок. У Лео рябит в глазах от напряжения поисков. Нырять, выныривать, шарить руками по шершавому дну бассейна. Она — огромный студенистый угорь. Притаившаяся Харибда. Вверху и вокруг нее бледные тела скользят, точно призраки. Она глотает воду и знает, что часть ее — чужая отшелушившаяся кожа.

Она всплывает и снова уходит на дно. Жемчужина забилась в угол, и Лео осторожно подплывает, чтобы накрыть ее ладонями. Та ускользает. Погоня неспешна. Лео позволяет ей подплыть ближе и зажимает двумя пальцами. Столько нервов и времени потрачено на такую малость. Гвоздик сережки покалывает кожу, когда она прячет ее в ложбинку между грудей.

Она ждет, пока переоденется обратно в дневную одежду, чтобы сказать старой суке: «Приносим свои извинения, но некоторые вещи вернуть невозможно».

ДЕНЬ УЖЕ НА исходе, когда она снова заговаривает с Долорес. Лео переоделась (стрельнув футболку у Макса) и заколола волосы. Кожа натянута и пылает под ремнем сумки. Пробираясь мимо ужинающих постояльцев, она замечает Долорес на краю террасы у парапета — та задумчиво перегибает книгу в руках. Лео думала, что Долорес уедет в городок после завтрака, но видела ее то тут, то там в течение дня: читающей на тенистых верандах, болтающей с незнакомцами у бассейна, — и ее поразило ощущение, что этой девушке в мужской одежде и со странными литературными вкусами совершенно некуда спешить и никто ее не ждет. Долорес уже узнала Лео и машет рукой.

— Тебе это никогда не приедается? — удивляется она, указывая туда, где солнце клонится к холмам.

— Сама увидишь, — говорит Лео. — Когда сможешь приступить к работе?

Клочья оранжевых облаков несутся по небу так стремительно, что кажутся языками пламени.

МАЛЬЧИШКИ СОБИРАЮТСЯ НА обочине дороги погонять мяч, окликая друг друга незнакомыми именами. Каждый год лица меняются. Мальчишки из детства Лео выросли и уехали в поисках лучшей доли. В деревне надолго никто не задерживается. Всё, чего они ищут — богатство, свобода, секс, радость, — всегда, неизбежно находится где-то в другом месте. Они потянулись в Милан и Бергамо. На юг не едут, понимая, что им повезло родиться хотя бы в глухих уголках севера. Они вкалывают на сиропных заводах и идут в подмастерья к кожевникам. Некоторые поступили в университеты, но немногие. Даже под бледным величием Миланского собора они наверняка тоскуют по синим ночам своего детства. По металлическому запаху этой земли.

Колеса велосипеда Лео крутятся без усилий, увлекая ее вниз по склону горы, и она машет рукой мальчишкам на ходу.

Спустившись в городок, Лео делает круг по пьяцце. Рестораны звенят посудой и гудят голосами. Влюбленные выуживают монетки из фонтана, пытая счастье. Лео сворачивает в темный переулок, мимо мусорных баков и прислоненных велосипедов, мимо зарешеченных окон, за которыми семьи собрались за ужином. Она притормаживает в тупике и прислоняет велосипед к стене.

Вывеска с названием бара давным-давно облезла с витрины, но все в городке зовут его «La Pisciata». «Ссальня». Внутри свет приглушен, но от двери Лео видит компанию мужчин за дальним столом. Дон Покинтеста, волосатоухий бармен, покинул стойку и присоединился к ним, сдавая новую партию карт. Мужчины приберегли для нее место, и Лео протискивается к столу, наклоняясь поцеловать каждого в щеку.

Тонино пододвигает к ней стопку фишек, затем встает сделать ей напиток. Он тихий парень, ровесник Лео плюс-минус год, и в еженедельную игру в покер его берут лишь потому, что он внучатый племянник дона Покинтесты и его легко обчистить.

Пока Тонино срезает завитушку апельсиновой корки в ее негрони, остальные подкалывают его с вниманием, граничащим с нежностью.

— Башка у тебя — как у грудного младенца.

— Удивительно, как ты не падаешь с такой тыквой на плечах.

Лео уверяет Тонино, что беда вовсе не в большой голове, а в ненормально маленьком теле. Он бросает оливку ей во лоб под общий хохот мужчин.

Остальные за столом — старики или глубокие старцы. Многие живут в городке так долго, что помнят мать Лео еще девчонкой. Они свистели ей вслед на улице и горевали, когда она уехала в Америку. Сокрушались по поводу ее брака с каким-то иностранным профессором, хотя под конец полюбили и его. Перед нонной Тиной они благоговеют. Все они едали за ее столом. Когда Лео начала приходить на их игры, они не нашли в себе сил отказать ей. У нее материнский длинный нос и ясные отцовские глаза. Они поддразнивают ее. Она напоминает им, каково это — быть моложе, веселее, кудрявее, азартнее.

Стальную тележку с телевизором выкатили из кухни, и мужчины перестают постукивать фишками, глядя, как сборная Германии вкатывает второй мяч шведскому вратарю. Их вздохи дежурны. Они отпивают из бокалов и тушат сигареты в желтой пепельнице.

Италия так бездарно провела отборочный цикл, что впервые за шестьдесят лет не попала на Чемпионат мира. С ее позорным вылетом поводов для праздника в городке поубавилось, но интерес к турниру сохраняется даже среди тех, кто клялся не смотреть ни единого матча. Многие выбрали себе временных фаворитов или сделали ставки на аутсайдеров. На прошлой неделе Макс безрассудно поспорил с Давиде на пятьдесят евро, что турнир выиграет Хорватия, а Давиде поставил на Бразилию.

Лео проверяет свои карты. Она уже знает, что ей сдали проигрышную руку. Она макает мизинец в негрони, который будет цедить следующие два часа, отмеряя каждый глоток. На экране телевизора таймер отсчитывает последние минуты матча.

Полузащитник тоже не участвует в турнире в этом году: он повесил бутсы на гвоздь после недолгого и не увенчанного лаврами капитанства. Разумеется, он был ключевой фигурой в победе Германии в 2014 году. Но именно в тот год умер ее отец, и Лео тогда футбол не смотрела.

В ГОРАХ ВРЕМЯ течет тонко и неспешно. Всё, что не пустило глубоких корней в землю, смывается прочь, а затем возвращается под другим именем. Четыре года назад рухнуло самое большое дерево на горе. Стая дятлов поколениями жила в его стволе и погибла в расщепленной древесине. Годами они выдалбливали отверстия в коре, сквозь которые могли видеть небо, и теперь из этих оконцев пробиваются чертополох и мох. Птичьи кости пористы и хрупки. За считаные дни птичье тельце способно превратиться в бесформенную жижу. За неделю — исчезнуть вовсе. Не все исчезновения столь стремительны. Столь бесповоротны. Дерево, например, лежит на месте до сих пор.

ОНИ ГОВОРЯТ О сыне дона Риччи — докторе. В любой момент времени по всему свету какой-нибудь отец хвастает своим сыном-доктором. Это лучше, чем быть доктором самому. Когда дон Риччи, чьи мочки ушей свисают до подбородка, точно у каменного Будды, умрет, его сын по-прежнему будет доктором — доктором в самом расцвете карьеры. Для отца доктора жизнь всегда движется только вверх, к счастью.

Сын дона Анцио — бригадир на заводе «Luxardo». Сын дона Джерачи работает на канале «Sky Italia». Их гордость весома благодаря всемирно известным именам. «В Америке ведь смотрят Sky Italia, — говорит дон Джерачи. — У вас же есть Sky Italia?» — спрашивает он Лео, и та отвечает «да», хотя вовсе в этом не уверена. Сын дона Луккези живет в большом городе, что почти так же престижно, как работать на телевидении, производить ликеры или быть дерматологом. Старший сын дона Пассеро погиб в Косово на армейской службе. Никто не гордится сильнее дона Пассеро, и никто не ведет себя тише. Лео замечает, что он курит меньше остальных и что карты дрожат в его пальцах, и это наполняет ее нежностью к нему, хотя всё это может быть никак не связано с гибелью сына. Трудно понять, где черта характера, а где след прошлого. После смерти время начинает течь вспять. Всё сводится к тому, что случилось. Оно случилось. Всё последующее вытекает из этого, как нить, тянущаяся в прошлое. Смерть задает систему координат, подобно гномону солнечных часов, заставляя время кружить вокруг себя.

КОГДА ОТЕЦ ЛЕО УМЕР, было шоком обнаружить его присутствие вдруг повсюду. Среди оставшихся после него вещей: механические часы на кожаном ремешке, пачка открыток (полученных), стопка писем, перетянутая резинкой (неотправленных), его очки, всё так же висящие на настольной лампе, словно ждут хозяина. Прикроватный ящик, забитый мазью «Аквафор», чеками, полуисписанными ручками, таблетками, выпавшими из оранжевых флаконов и обросшими пылью. Тяжелая мужская зажигалка с выгравированной эмблемой Армии США. Его блокноты. Стихотворение Лео с перевернутыми буквами «И». Из каждого шва квартиры он внезапно проступал наружу. В городе мертвым некуда исчезнуть. Наслоения их жизней сохраняются, и чужие жизни вынуждены продолжаться поверх них и вокруг.

Отец занимал так много места — занимает так много места, — что для Лео, Макса и Виолетты, для жизней, которые они пытаются обустроить по углам и нишам, пространства почти не остается.

Даже попытки запереть все его книги в кабинете потерпели фиаско. Его библиотека обширна, как грибница. Авторы варьируются от Геродота до Рота, от Арендт до Эсхила. Новые книги то и дело обнаруживаются повсюду: под диваном, за пакетом с мукой в кладовке или заткнутыми в щель под письменным столом, откуда однажды высунулась усатая мордочка мыши.

Колледж, куда Лео должна поступить осенью, требует от всех первокурсников прочесть «Илиаду» до приезда на кампус — задание, от которого Лео увиливала неделями, с тех самых пор, как увесистый том упал в их нью-йоркский почтовый ящик с запиской, сулящей годы учебы и братства, вложенной между обложкой и титульным листом. Она не представляет, как сможет разделить эту книгу с кем-то еще — особенно со студентами колледжа, которые надергают из нее цитат для эссе и вобьют ее метафоры в аккуратные, плоские тезисы. Которые станут с умным видом рассуждать об Одиссее и Ахилле, лишая их дыхания своими велеречивыми объяснениями.

В их квартире и без того хранилось несколько экземпляров «Илиады» — включая именно этот перевод, — когда-то принадлежавших отцу. Лео отложила университетскую книгу сразу по получении. Ей не пришлось долго искать ее двойника среди отцовских вещей. Он стоял прямо там, на третьей полке над его столом, со страницами, хранящими загибы с его последнего прочтения несколько лет назад.

Снимая книгу, она потревожила пыль, устилавшую полки и стол, на который оперлась коленом, чтобы дотянуться. Держа книгу в руках — с обложкой, размягченной от отцовских пальцев, — она подумала, что отец, возможно, сохранился на этой полке в частичках пыли, содержащих крупицы его кожи. Если он и остался где-то на этой земле, то именно среди этих книг, которые он обожал и к которым никто не прикасался после его смерти.

Теперь книга лежит в пластиковом пакете посреди беспорядка в ее чемодане, среди ее одежды — вещей, касавшихся ее собственной кожи. Она знает, что найдет, когда откроет ее. Она не может ни воскресить своего мертвеца, ни предать его земле.

МУЖЧИНЫ ТЕПЕРЬ ГОВОРЯТ о литературе. Это еще одна из их излюбленных тем. Сыновья. Книги. Лео кажется, что ее отец, будучи на поколение младше этих стариков, был для них чем-то вроде сына — сына, который еще не перерос отца, всё еще хочет слушать его байки, его советы насчет кофе и сигар, его мнение о каком-нибудь романе, который только что прочел и счел сентиментальным и фальшивым. Фишки пощелкивают, пока мужчины делают ставки.

— У Лампедузы сплошные афоризмы, — говорит дон Джерачи. — Все эти рассуждения про леопардов и овец. Одного Христа приличествует цитировать афоризмами.

— Христос говорил притчами, — поправляет дон Покинтеста.

— Я так и сказал.

Лео разглядывает лица мужчин: они совершенно спокойны. Всё идет в точности так, как шло десятилетиями. Они наперед знают, кто сбросит карты, кто блефует, — тайный знак выдает повернутое кольцо или косой взгляд.

— В притче больше мудрости, — замечает дон Луккези.

— Если мы хотим, чтобы всё осталось по-прежнему, всё должно измениться, — изрекает дон Пассеро.

— Это кто сказал? Христос?

— Лампедуза.

ЛЕО НЕ СПЕША идет по переулку, останавливаясь почитать расклеенные по стенам объявления — одно о пропавшей кошке, другое о грядущем празднике с концертом местной группы — и погонять пустую банку из-под колы с ноги на ногу. Она ставит ногу перед ногой, пятка к носку, и разводит руки. Равновесие безупречно. Она тренировала этот шаг всю жизнь.

— Даже ты не можешь быть sbronza в стельку после одного стакана! — окликает ее Тонино.

Она оборачивается. Он стоит в начале переулка, теребя футболку в руках. В те годы, когда ее отец захаживал в этот бар, Тонино был еще ребенком, но всё же мог видеть его здесь, запомнить. Впрочем, в те времена все мужчины были буйными выпивохами, и вполне возможно, что Тонино не обращал внимания на американца в их компании, разве что считал его чужаком. Теперь-то он наверняка знает, что случилось потом. Может, даже жалеет ее. Лео ничего не знает о родителях Тонино: живы они или умерли, хорошие они люди или плохие. Она никогда не спрашивала.

Лео делает вид, что занята велосипедом.

— Тебе правда стоит научиться сбрасывать карты, — говорит она. — Ты один мог бы содержать этот бар на те деньги, что проигрываешь.

Она катит велосипед вперед, и он идет рядом, подстраиваясь под ее шаг.

Они как раз доходят до места, где переулок вливается в главную улицу, когда Тонино резко останавливается. Он засунул руки в карманы так глубоко, что они грозят стащить с него брюки.

— У меня тут кое-что есть, — говорит он и вытаскивает горсть монет — деньги, которые она проиграла за вечер.

— Мне это не нужно.

— Не думай об этом.

— Тонино, будь серьезнее.

— Дядя на следующий день всё равно возвращает мне эти деньги. Называет это моими чаевыми, tip.

Он изображает пальцами кавычки на английском слове и смущенно мотает головой.

— Если они узнают, нас обоих вышвырнут из-за стола, — говорит Лео, но в голосе ее звучит смех.

Тонино делает шаг вперед и вкладывает монеты ей в ладонь. Его пальцы медленно скользят по ее руке, когда он отпускает их, и румянец на его щеках густеет.

— Ты хочешь…

— Да, — говорит Лео. Дрожь пробегает по ее телу. — Давай.

ОНИ ЦЕЛУЮТСЯ НЕКОТОРОЕ время прямо в тени за поворотом переулка. Они целовались лишь однажды — прошлым летом, мимолетно и в страхе, за закрытым ларьком с гранитой. Теперь Лео полулежит-полусидит на бортике питьевого фонтана, пока руки Тонино уверенно блуждают вверх и вниз по ее спине. Хотя он не выше ее и куда тоньше, в этой близости его тело кажется крупнее, и с ладонями на его груди она может вообразить себя маленькой.

Это почти похоже на удовольствие. Целуется он вполне сносно, хотя сравнить ей не с кем. И зубов у него нормальное количество.

НОГИ ЛЕО ГОРЯТ от подъема на гору. Легкие тоже. Она — сгусток пульсирующего жара. Горло саднит от тяжелого дыхания. Кажется, оно вот-вот разорвется. Даже когда она закрывается в ванной, оно продолжает клокотать и сипеть. За дверью слышно, как со скрипом укладывается в постель Макс. Она включает кран и разглядывает себя в зеркале: длинную шею, очертания плеч и грудей, слипшихся от пота. Смотрит на свой нос и вспоминает, как прижималась им к щеке Тонино. Ей интересно, какой птицей она была бы. Фламинго или, может, гусем — тонкошеим и грузным посередине. Созданием, способным часами стоять неподвижно и глядеть на воду.

Она сбрасывает одежду, садится на унитаз, задрав ноги, и думает о мастурбации, которая ей еще ни разу толком не удавалась. Она не знает, что представлять. Несколько минут трогает себя, почти ничего не чувствуя. Включает на телефоне обзор матча Германия — Швеция и продолжает бессмысленные попытки. Ничто не заводит ее. Удовольствие — как огонек на дальнем берегу озера: оно отдаляется всякий раз, когда оглядываешься на него. Она включает яркие моменты финала ЧМ-2014. Игроки носятся по полю, пока их футболки из белых не становятся серыми. Полузащитник — тогда еще молодой, без седины в волосах — получает локтем в лицо и поднимается с кровью, струящейся по щеке. И продолжает играть. Когда звучит финальный свисток, камера выхватывает именно его лицо, и оно исполнено благодати. Игроки валятся — сначала на газон, затем в объятия друг друга. Они оставили на поле всё без остатка и теперь превратились в комок оголенных нервов. Каждое лицо сведено судорогой восторга и боли.

Лео не может оставить это на поле и не может перестать копаться в личной жизни игроков. Она ищет фотографии полузащитника с его бывшей девушкой — длинноногой блондинкой — и с его женой — длинноногой брюнеткой. С блондинкой он встречался несколько лет, а затем внезапно сошелся с брюнеткой и почти сразу женился. Как он понял, что связать жизнь нужно именно с ней, а не с другой? Как вообще люди это понимают? Она гуглит их фото с поцелуями и с разочарованием видит, что таких нет. Расширяет поиск. Целая лавина снимков. Футболисты вытягивают губы уточкой, как мартышки, ладони у них размером с головы их подружек. Поцелуи на снимках всегда выглядят ужасно. В конце концов женщины догадываются закрывать лица распущенными волосами, словно занавеской. Волосы всегда длинные, уложенные ровными волнами. Ей кажется, что большинство этих женщин даже не особо красивы — просто ухожены. Многие носят одну и ту же жирную подводку вокруг глаз — неизменно и ослепительно голубых. Таблоидная сенсация: «Победитель Чемпионата мира безуспешно пытается скрыть стояк на яхте со своей сногсшибательной подружкой-моделью». Палатка в плавках очевидна, даже когда он наклоняется. Кадр, где он сует руки в шорты, поправляя хозяйство. Стыд Лео за него абсолютен, но даже сквозь стыд она смеется.

ОНА ПЛЕСКАЕТ ВОДОЙ в лицо и между ног, затем снова натягивает одежду. В номере темно, лишь слабо светится экран телефона Макса. Хотя они больше не делят общую раскладушку у маленького окна, Лео забирается к нему под бок. Его тело скрыто под ворохом одеял. Глаза у него покраснели, пахнет искусственным манго. Она вытаскивает один из его наушников.

— Если бы ты был птицей, то какой?

— В идеале или на самом деле?

— Без разницы.

Макс медленно моргает — раз, другой. На экране телефона Боб Росс губкой рисует реку.

— Голубоногой олушей.

С Максом становится всё труднее говорить о настоящих вещах. О том, что не поддается каталогизации. О том, что он чувствует и думает. Лео не может понять: то ли он зарылся глубоко внутрь себя, то ли нашел способ существовать отдельно от собственного тела.

— Если бы твой день был песней, то какой?

— Я не хочу играть в эту игру.

Это отцовская игра. Когда-то он задавал эти вопросы, пытаясь выманить детей наружу, в большой мир. Они учились видеть себя в камнях и песнях, в городах и минералах. Отец мог сказать: «Я сегодня чувствую себя Буэнос-Айресом» или что его настроение — «шпинатное»; ответы эти пробуждали столько образов и при этом ничего не раскрывали. Лео чувствует себя полевым шпатом и охрой. Ей хочется, чтобы Макс рассказал ей о своем дне. Их отец не поддается классификации, и потому они никогда не говорят о нем. Никто не говорит. Макс уже вставил наушник обратно. Он даже видео не ставил на паузу.

Лео надевает пижаму и ложится в постель к матери, которая крепко спит. Ставит будильник на пять утра. Уже за полночь. Лео лежит неподвижно, борясь с желанием повернуться или заглянуть в телефон. Темнота абсолютна. Она даже не замечает, когда закрывает глаза. Во сне ей видятся крылья и зубы.

ЛЕО И ЕЁ МАТЬ просыпаются одновременно. Они принимают душ и драят зубы, по очереди дожидаясь друг друга под дверью. Стучат и подгоняют. Макс спит до последней секунды, и они по очереди осыпают его угрозами. Когда он наконец скрывается в ванной, это надолго. Он включает воду, а Лео прислушивается, прижавшись ухом к двери.

Они одеваются без стеснения. Виолетта даже не утруждает себя тем, чтобы отвернуться. Лео разглядывает тело матери и соизмеряет свое с ним. Она уже боится, что обогнала мать и в росте, и в весе, и в стати. Она не унаследовала ни ее орлиной красоты, ни намека на врожденное изящество.

Виолетта больше не похожа на женщину, обессиленную сном. В какой-то момент, вскоре после смерти мужа, она очнулась. Ее наполнила внутренняя сила, которую она объясняла врачам и детям своим материнским долгом, и она действительно — к великому возмущению Лео — превратилась в нечто похожее на нормального родителя. Она сменила радужную россыпь медикаментов на подкасты по осознанности и диету из цельных продуктов — жестких злаков и зелени, сохраняющих горьковатый землистый привкус. Занимается йогой. Дважды в неделю ходит к психотерапевту. Ее тело отражает эти перемены. Она больше не былинка, а крепко сбитая женщина с роскошной копной серебрящихся волос. Обнимая Лео, она стискивает ее крепко.

ОДНА НА СВЕТЛЕЮЩЕМ крыльце, Лео ждет блеска и шороха серебристого велосипеда. Долорес является на свой первый рабочий день минута в минуту — в черных брюках и мешковатой, чересчур просторной рубашке. Брюки настолько длинны, что она подвернула их на щиколотках в несколько слоев. Лео помогает ей спрятать велосипед за живой изгородью и ведет показывать отель. Время раннее, большинство постояльцев еще спят. Единственный, кто встречается им по пути, — Давиде, который с силой жмет Долорес руку, придирчиво оценивая ее взглядом.

Лео показывает Долорес бельевую кладовую и пластиковую тележку, на которой они развозят чистящие средства и швабры по комнатам. Они выходят на кухню, где Долорес таращится на паста-машину и кастрюли размером с барабаны. Тянется рукой щелкнуть по одной из твердых палок салями, свисающих с потолка.

Снаружи утро еще совсем юное. Солнце прячется за горой. Небо залито глубокой электрической синевой, сулящей знойный день. Лео спрашивает Долорес, не хочет ли та прогуляться, и Долорес соглашается.

Они идут по газонам, сверкающим от росы, мимо конюшен, мимо пастбища, вверх по грунтовой тропе к фруктовому саду, где шелестят заросли диких яблонь, а от бочек с персиками и абрикосами сладко веет сахаром и прелью. Лео показывает на всё это на ходу. Земля пышет изобилием. Лео чувствует, как это отражается в ней самой, хочет, чтобы буйная щедрость природы говорила за нее. Она шагает широким, уверенным шагом. Ощущает свое тело видимым предметом и чувствует места, где ее касался Тонино: ей кажется, будто они очерчены какой-то манящей силой. Получив внимание, они теперь требуют еще большего. Ей интересно, чувствует ли это Долорес.

Они останавливаются на вершине сада, где постояльцы, стремясь оставить свой след, заставили поляну коренастыми пирамидками из камней. Лицо Долорес подернуто розовым румянцем. Она сняла кеды с носками и перебирает пальцами ног прохладную траву. Она высокая — выше даже Лео, которая в городке стоит плечом к плечу с взрослыми мужчинами.

Лео смотрит на панораму долины и поглаживает собственный затылок и внутреннюю сторону запястий. Трогает эти места, чтобы сделать их заметнее. Муравьи ползают по их ногам. Долорес начинает хлопать себя по рукам и ногам, спасаясь от мерещащихся букашек. Их взгляды встречаются, и Лео кажется, что Долорес посмотрела на ее нижнюю губу.

— И чем тут вообще занимаются?

— Смотрят на красивые вещи.

— А когда надоест смотреть?

— Кому может надоесть смотреть на красивые вещи?

— Обычным людям.

— Тогда идут в бассейн или спят. Иногда в городке устраивают вечер с живой музыкой, можно потанцевать, выпить и пообщаться с местной молодежью — со всеми десятью человеками.

— Я люблю плавать, — говорит Долорес.

Далеко внизу бассейн поблескивает на солнце, словно огромный стеклянный глаз.

Долорес заводит руки за спину и перекатывается на пятках. Ее туфли кишат муравьями.

— Последний выезд сегодня в одиннадцать. Можем поплавать днем.

— У меня нет купальника.

Лео даже на расстоянии видит, какие узкие у Долорес бедра. Какая маленькая и острая у нее грудь — совсем не похожая на ее собственную.

— У нас найдется, одолжим, — говорит Лео. — Пойдем обратно.

ОНИ НЕ ИДУТ плавать. Они метут и драят. Выуживают клочья волос из сливов. Пересыпают мешки с мусором в мешки побольше. Заправляют свежие простыни под матрасы и взбивают подушки аккуратными уголками. Собирают увядшие цветы и опавшие с них лепестки. Когда всё заканчивается, они обедают вместе с нонной Тиной, Давиде, Максом и Виолеттой, и Лео молчит, глядя на Долорес, которая совсем ее не знает, среди четырех людей, знающих ее лучше всех на свете. Лео теребит салфетку на коленях. В любой миг наружу может выплыть что угодно, и потому она говорит, лишь когда ее спрашивают или просят передать хлеб. Долорес жует с открытым ртом. После полудня они моют пол на кухне и режут морковь. От них пахнет аммиаком, хлоркой и тушеным луком. Они перекусывают ягодами и старой, заветренной дыней. Болтают о том о сем; Лео говорит лишь то, что хочет сказать, Долорес смеется, и обе довольны. Долгий отрезок времени они проводят в молчании, и это молчание уютно. Тела ноют. Долорес говорит, что устала, Лео отвечает: «Подожди до пятницы», Долорес вздыхает: «Похоже, такова теперь моя жизнь», а Лео говорит: «Да, такова она есть и будет».

ТАКОВЫ ОЧЕРТАНИЯ, плюс-минус, каждого их дня. Долорес приезжает утром. Они убирают, затем едят, затем снова убирают. Работник из Долорес никудышный. Ее легко отвлечь, она то и дело замирает погладить бахрому на гобелене. Вечно теребит то одно, то другое — рукава рубашки, травинки, кисточки на неподъемных жаккардовых покрывалах, которыми постояльцы никогда не пользуются и обычно бросают кучей на пол. В кармане она носит зажигалку — дешевый ядовито-зеленый Bic — и поминутно достает ее, просто чтобы крутить колесико пальцем. Ногти у нее сгрызены и испещрены белыми пятнышками (от скрипки, говорит она Лео), но руки очень красивые — длинные, с тонкими пальцами, в точности повторяющими очертания костей под кожей. Она брезгует прикасаться к накопившейся грязи чужих тел и на третий день работы начинает прятать руки в резиновые перчатки.

Лео не сердится на то, что Долорес невнимательна и плохо оттирает грязь. Она ходит следом за ней, подтирая губкой, заправляя простыни и поправляя то, что Долорес бросила на полпути. Приятно, когда есть с кем поговорить — с кем-то своего возраста. День рождения Долорес в апреле, ровно на одиннадцать месяцев раньше Лео. По знаку она Овен, говорит она. Лео — Рыбы, что Долорес считает крайне важным: «В тебе сидит чувствительный художник», уверяет она, а Лео отвечает: «Поглядим».

— Ты знаешь, на кого пойдешь учиться в колледж? — спрашивает Долорес.

Лео пожимает плечами. Поправляет полотенца, которые Долорес комком повесила на сушилку.

— Может, на английскую филологию? — предлагает Долорес. — Или писательницей станешь. Ты же вечно с книжкой.

— Ты тоже. Почему ты тогда философию не учишь? Или переплетчицей не становишься?

Во время перерывов Долорес повадилась читать у бассейна, и каждая следующая ее книга имеет еще более жуткое название, чем предыдущая. Она делает пометки в маленьком блокноте, который везде таскает в заднем кармане.

— Во мне слишком много экзистенциального ужаса, — невозмутимо объясняет Долорес. — К тому же я пытаюсь учиться у Ницше, а не препарировать его на кусочки в дурацких эссе.

Она немного помешана на кристаллах, энергиях и благовониях — на всем том, что отец Лео назвал бы «хиппарской чепухой на постном масле». Лео смотрит, как Долорес счищает заусенец с ногтя так же легко, как чесночную шелуху, и досадует на собственную неспособность верить в какую-то объединяющую высшую силу.

— Может, пойду на античность.

— Тема, — говорит Долорес.

Лео подозревает, что ее отцу Долорес понравилась бы. Он счел бы ее «артишоковой».

ЭТО СКУЧНАЯ РАБОТА — убирать номера уехавших людей. Единственный способ выдержать, как поняла Лео, — превратить всё в игру. Она не может перестать превращать собственную жизнь в игры, в которых можно победить. Она надеется одержать верх над тем, что тревожит и сбивает с толку, победить это сводом тысячи изощренных правил. В этом смысле она ничем не отличается от той девочки, которая когда-то устроила антропологическое исследование из тампонов и обрезков бороды. Она по-прежнему пытается предсказать траекторию вещей.

Какой постоялец, например, оставил мятые трусики, брошенные в изножье кровати? Бывают ли у матерей такие трусы — дерзкие, прозрачные, кружевные? Кому принадлежала янтарно-золотая пашмина в шкафу? Той же женщине? Скучает ли она по этим вещам, знает ли вообще, что потеряла их? Кому принадлежали волосы, застрявшие в простынях, кровь на ножке стула, о которую явно ушибли палец? Кто владеет всем этим теперь? Владеет ли этим Лео?

Долорес тоже склонна к домыслам.

— Я не могу не представлять себе этих людей, — говорит она Лео, подцепляя небрежно брошенный презерватив концом черенка швабры. — Это оставил мужик с большим носом и слишком длинными ногтями на ногах. Он немецкий банкир, жрет торты по ночам, а потом жалуется, что в животе тяжело.

В следующем люксе она выводит образ прекрасной книжной инженю из семиотики ванной комнаты, где гостья сполоснула мыльницу и протерла столешницу, забыв в шкафчике лишь щипчики для завивки ресниц. Комната инженю настолько чистая, что они заканчивают уборку раньше времени. Остается лишь застелить постель, и они на минутку ложатся на голый матрас.

— Я больше никогда не стану останавливаться в отелях, — клянется Долорес. — Сгорела бы со стыда, если б какая-нибудь девчонка нашла мой потерянный лифчик и стала строить теории о плоскогрудом тринадцатилетнем подростке, которому он принадлежит.

Лео смеется. У нее не хватает духу сказать Долорес, что женщина, спавшая на кровати, на которой они сейчас лежат, на самом деле была дородной дамой за пятьдесят, приехавшей в отпуск из Болоньи в одиночку. Вместо этого она говорит Долорес, как здорово иметь игру, чтобы скоротать время.

— А у тебя какая? — спрашивает Долорес.

— Это игра для двоих.

— Так научи меня.

— Она называется «Рассеянный Профессор», — говорит Лео. — И правила такие…

ОНИ ПО ОЧЕРЕДИ задают вопросы и отвечают.

— Пропорциональна ли красота скрипичной музыки красоте ее формы?

— Абсолютно. Музыка — это просто волны в пространстве. Чем прекраснее форма, тем прекраснее звук, и наоборот. Вот почему композиторы-атональщики вписывают в партитуры всякую дичь вроде тракторов, триммеров для травы, коровьих колокольчиков и гидравлофона.

— А что такое атональная музыка?

— Никто не знает, — говорит Долорес. — А ты можешь сказать, что делает одного музыканта более виртуозным, чем другой?

— Пальцы лучше работают.

— Когда я плачу во время концерта, о чем я плачу?

— О текущем моменте и его форме, сквозь которую музыка проходит в первый и единственный раз. А еще есть проблема будущего: к тому моменту музыка уже исчезнет, и ты не сможешь услышать ее точно так же снова.

— И что мне с этим делать?

— С чем?

— Как остановить исчезновение хороших вещей?

— Никак.

Долорес хмурится, застыв с подушкой в руках, которую пыталась втиснуть в наволочку.

— Мрачно как-то.

— Вовсе нет, — говорит Лео, вытягивая темный волосок из стеганого матраса. — Всё оставляет частицу себя.

В КОНЦЕ ПЕРВОЙ недели работы Долорес выдается день столь ослепительно жаркий, что они бросают послеобеденную работу — чистку картошки и моркови с Виолеттой — и идут окунуться в бассейн. Постояльцы тоже потянулись к воде либо дремлют в номерах, и гладь бассейна колышется от тел.

Долорес откидывает плечи на кафельный бортик, открывая манящую линию шеи, и отпускает какое-то замечание об изменении климата. «Да, глобальное потепление», — соглашается Лео. Она не перестает грести ногами, хотя мышцы устали. Ей хочется казаться подтянутой. Ее тело искажается под водой, бледное и расплывчатое. Она побрила ноги до самого верха и зону бикини. Сбрила абсолютно всё. Даже выщипала волоски вокруг пупка, хотя на ней закрытый практичный купальник, как у пловчихи. Долорес в фиолетовом бикини. Волоски на ее руках чернеют от воды, и Долорес указательным пальцем укладывает их волнистыми узорами.

Лео наблюдает, пока не чувствует, что Долорес вот-вот поймает ее взгляд, и тут же ныряет с головой. Толща воды разбухает невнятными голосами. Она выныривает, моргая сквозь мокрые тяжелые ресницы. Долорес барабанит пальцами по скиммеру.

— Твой отец остался в Штатах?

— Что?

— Я его здесь не видела.

— Он умер, — говорит Лео.

Лицо Долорес застывает.

— Четыре года назад. — Лео следит за воробьем, севшим на фильтр бассейна. — Он болел.

— Я не знала, — произносит Долорес.

Лео едва находит силы кивнуть. Заговори она сейчас — и выложит Долорес абсолютно всё. На миг она забыла, что Долорес — чужой человек, не знающий о ней даже самых элементарных вещей. Хотя день по-прежнему упоительно тепл, радости в этом тепле больше нет. Лео снова погружается в воду, безвольно раскинув руки и ноги.

Она закрывает глаза. В пространстве совсем рядом возникает движение — близкое, точно ее собственное дыхание на лице. Рука касается ее плеча, тело прижимается вплотную. Долорес обнимает ее всего на секунду, быть может, на две.

ТЕЛЕМАХ ОПЛАКИВАЛ ОДИССЕЯ ДВАДЦАТЬ лет. Его скорбь длилась так долго, что вытеснила собой все остальные воспоминания.

Когда Одиссей вернулся, он жил в собственных чертогах точно призрак. На пирах молчал. Когда играли сказители, он выходил из себя и порой плакал. Когда-то он был непревзойденным рассказчиком, но теперь разучился видеть смешное в вещах. Хотя Телемах подбивал его на разговоры, жаждая услышать о хитроумии отца в деревянном коне, о его силе в битвах с Циклопом и морской стихией, Одиссею было неинтересно говорить о своих подвигах. Давным-давно он сложил повествование о собственной жизни, где каждое событие гладко перетекало в следующее, но теперь понятия «до», «после» и «потому что» казались ему бессмысленными. Каждое утро, прежде чем солнце рассеет густой серебристый туман, он выходил к черным скалам и смотрел, как волны грызут камни, пока Телемах наблюдал за ним из окна своей башни.

Телемах всю жизнь провел в служении отцу. И остановиться уже не мог. Он сделался молчаливым. Не спал по ночам, преследуемый видениями трупов, сваленных во дворе дворца и привлекавших мух. Тела служанок было тяжело поднимать. Он сам отмывал кровь со двора. По утрам убирал за отцом блевотину. Неужели это тот самый человек, по которому он тосковал двадцать лет? Он мечтал о временах, когда Одиссей еще не выбросил свой плот на серый берег Итаки — об отце, который был у него тогда. Оставшись без работы за ткацким станком, Пенелопа проводила дни в постели, которую Одиссей вытесал для их брачной ночи много лет назад. Теперь, когда муж вернулся и она снова стала женой, она была прикована к замку навеки — точно так же, как деревянное ложе было намертво приковано к клочку земли. Пиры прекратились. Одиссей исчезал на несколько дней кряду. Когда он возвращался, Телемах приносил ему сырое яйцо, смешанное с уксусом, перцем и солью. Он мечтал о жизни, которая начнется, когда отца не станет. Серебристый туман накатывал, растворяя море и берег. Он шел по следам отца к скалам — так, на всякий случай.

Когда Одиссей вернулся, сын узнал, что бывают предательства хуже смерти. Беда с родителем, восставшим из мертвых, в том, что он всё еще способен совершить худший поступок в своей жизни.

В ТОТ ВЕЧЕР, ЕДВА Долорес уезжает в городок, Лео звонит Тонино. Хотя его номер записан у нее годами, она ни разу ему не звонила.

— У тебя родители живы? — спрашивает она.

— Да.

— Они хорошие люди?

— Нормальные. Бесят иногда.

У Лео сжимается желудок. Больше всего на свете ей хочется злиться на отца — или даже на мать, которую она любит с надрывом, как тяжелый вдох. Ей хочется отвергать их, закатывать глаза, вести счет обидам и просыпаться на следующее утро, забыв обо всем.

— Жаль, — говорит она.

— Да ладно, сойдет.

В трубке слышен гул чужих голосов и звон стаканов.

— Поднимешься в отель на выходных?

— Да. Приду. — Тонино отворачивается от трубки, голос его затихает: — До встречи, Лео.

Лео крутит телефон в руках. Горы озарены зеленым закатным светом. Темные силуэты кружат над усадьбой — то ли летучие мыши, то ли птицы, не разобрать, лишь видно, как они сбиваются в черные вихри, похожие на тучи.

В ВОСКРЕСЕНЬЕ ТОНИНО ПРИХОДИТ в отель после мессы, и Лео ведет его во фруктовый сад собирать перезрелые персики, разбившиеся о землю. Тонино находит один, не тронутый червями и не помятый, и ест его на ходу. На закрытой лестничной площадке у компостных баков он проводит липкой ладонью по ее лицу.

— Ты меня всю соком измажешь, — говорит она, и он вытирает руки о штаны. Солнце в зените. Он замечает это и расстегивает рубашку.

Он узкий от щиколоток до самой груди. Плечи торчат, как дверной косяк, на котором неловко покачивается голова. Она завидует этому сложению и жаждет прикоснуться к его животу — слегка выпуклому снизу, как у женщины, недавно родившей ребенка.

Лео одолжила у матери топ с глубоким декольте, открывающим ложбинку груди. Пока Тонино занят руками, она поправляет грудь, чтобы та выглядела красиво разделенной и пышной, а не сплюснутой в два бесформенных комка. Топ туго обтягивает талию — как она надеется, подчеркивая фигуру.

На этот раз она сама начинает поцелуй. Его глаза закрываются прежде, чем ее губы касаются его рта, и на миг она замирает, наблюдая, как разглаживается его лицо. Лица так близко. Он похож на Циклопа — черты его лица съезжаются к центру. Она зажмуривается изо всех сил и больше не открывает глаз.

В этот раз он смелее: круговыми движениями гладит ее грудь ладонями. Это даже немного больно, и она рада, когда он переходит к остальному телу. Опускает руки ей на бедра и пытается подсадить на крышку компостного бака.

— Не поднимай меня, — говорит она, пытаясь с опозданием придать голосу томность.

— Да я подниму, я могу.

Он покраснел до самой середины груди.

— Я знаю. Просто я высоты боюсь.

Это звучит глупо даже для нее самой, и она с облегчением видит, как он кивает и снова прижимается к ней. Теперь он держит руки выше талии. Не пытается залезть под топ или снова хватать за грудь. Это тоже облегчение, хотя она переживает, не задела ли его самолюбие. Сердце колотится. Может, остановив его, она заставила его присмотреться к ней внимательнее? Вдруг он нащупал волоски на задней поверхности ее бедра, которые никакие ухищрения, изгибы и растяжки не позволяют сбрить до конца?

Ей хочется, чтобы он попытался засунуть руку ей в шорты или хотя бы потерся о нее, просто чтобы показать желание. Тогда она смогла бы сказать «нет». Смогла бы одернуть одежду, осадить его. Оставить его распаленным. Всё, что она знает о сексе, почерпнуто из книг, где женщины полны неприступности и отказов.

Язык Тонино уверенно движется у нее во рту, а руки и вовсе повисли в воздухе. Она отстраняется, слегка прикусив его нижнюю губу зубами так, как ей кажется интригующим и сексуальным. Уши и грудь у него всё еще розовеют. Лео думает, что он красивый, а сама она — дрянной человек. Она пытается понять по его паху, встал ли у него член, но ничего не может разобрать, и от этого чувствует себя еще хуже.

— Мне пора идти, — говорит она. Дети визжат наверху в саду. Она стряхивает жука с ноги.

— Да, мне тоже, — отвечает Тонино.

Они поправляют одежду.

— С прической всё нормально? — спрашивает Лео, хотя он к ее волосам даже не притронулся.

— У тебя рот очень красный, — отвечает он.

ПЕРЕД УХОДОМ ТОНИНО ЗАГЛЯДЫВАЕТ на кухню попрощаться с нонной Тиной; та целует его в обе щеки и вручает пакет с персиками для дона Покинтесты.

— Он мошенник и должен мне денег, — говорит она. — И на ужин больше носа не кажет.

ВЕСТЬ О ВИЗИТЕ ТОНИНО быстро облетает всю семью. К вечеру даже Давиде начинает проявлять интерес и выпытывает у Лео подробности, пока они лущат фасоль на кухонном крыльце.

— Если хочешь, я поговорю с ним, — обещает Давиде. — По-мужски.

— У меня уже есть отец, — отрезает Лео.

Давиде пропускает эту реплику мимо ушей. Движения его настолько привычны, что ему не нужно смотреть на руки: он выталкивает фасолины из стручков одним лишь кончиком большого пальца. За долгие годы его тело настроилось на ритмы этой земли и тех, кто по ней ступает. Несмотря на стоны сорванной спины и ноющие колени, телу не нужно заново учиться труду — лишь отвечать его требованиям. Он не выносит слабости: дряхлости, мягкости, праздности, отгулов, торгов и немужественной субтильности. Он по-прежнему громко хохочет, рыгает, жует сигары, но во всем этом теперь сквозит оттенок стыда, будто он поминутно ловит себя на неподобающем. Ту нежность, какую он еще способен проявлять, он бережет для лошадей: каждое утро спускается с холма угостить их яблоками и погладить любимые каштановые морды.

— Кто бы мог подумать, что ты такой сплетник, — нарушает Лео затянувшееся молчание. Ее собственные фасолины вылущены кое-как, с налипшими кусочками зелени.

— Сплетни — удел куриц.

Сетчатая дверь со скрипом распахивается позади них, и появляется Виолетта с кувшином воды на бедре. Давиде бросает работу и достает из кармана электронную сигарету — угловатую, похожую на гидравлический прибор штуковину, его единственную уступку настояниям врача бросить курить по пачке в день.

— С этой штукой ты выглядишь как сопливый подросток, — говорит ему Виолетта.

Она опускается на ступеньку, поставив кувшин рядом. Ноги в сандалиях; она шевелит пальцами, словно от удовольствия. Она бодрствует уже десять с четвертью часов.

— È fico, это круто, — растягивает слова Давиде, складывая пальцы щепоткой для пущей важности. Лео следит за его взглядом, обращенным к лицу Виолетты, которое закатное солнце избороздило тенями морщин.

С годами мать стала еще больше похожа на саму себя. Она свыклась со строгостью своих черт, со своим горбатым носом и опущенными уголками глаз. Прежняя тревога Лео за нее потеряла смысл, но нашла другие пути для выживания. Она непрестанно принимает новые формы: гнев, восхищение, зависть.

Ей кажется, что во взгляде Давиде таится нечто похожее на то раздражение, что живет в ней самой. Ее злит цветущая красота матери, ее несокрушимое здоровье. Ее способность сидеть в медитативном покое, не уходя на дно под грузом собственных мыслей. Теперь, когда наступает тишина, у Лео возникает чувство, будто она сама вытекает из себя, как вода сквозь решето. Она вечно загружает себя делами, хотя занятия ее бесцельны. Что толку беречь книгу или любоваться прозрачной изнанкой листа? Лишь то, что это красиво, а красота делает сносным ход времени. Ее мать сейчас старше, чем ее отец успел прожить на свете.

Глядя, как Виолетта и Давиде делят ступеньку, на их нехитрое, почти детское товарищество прижатых плеч, Лео представляет себе мир, в котором мать никогда не покидала эту деревню. Вышла бы замуж за какого-нибудь мясника или возчика сена. Собственная жизнь Лео гаснет в этом воображении. Ее мать становится цветущей, счастливой, сияющей. Дни ее полны ясной погоды. Всё можно вынести — даже время.

Лео пронзает острый страх: этот другой мир счастливее именно потому, что ее в нем нет. Она знает без слов, что ее мать счастливее без ее отца. Как иначе объяснить женщину, очнувшуюся от десятилетнего сна? Необходимость зажмуриваться отпала. Кошмар закончился. Ее несчастье стало вещью, которую можно зарыть в землю. Она может указать точное место, отмеченное камнем. Вот кем стал отец Лео для матери и для Макса — дурным воспоминанием под слоем земли. Лишь для Лео одной он простирается в необъятное и бесконечное будущее, которое ей теперь суждено встречать без него.

Его смерть отняла у нее главное утешение юности — веру в то, что однажды она станет другим человеком. Что перемены впереди грандиозны и исполнены смысла. Лео не находит покоя в этих обещаниях. Громада ее будущего нависает над ней — гулкая, пещерная и пустая.

Когда Одиссей вернулся на Итаку, он узнал Телемаха по широкому развороту плеч — то есть увидел в сыне образ собственного тела. Телемах ни на йоту не отступил от отцовского облика. И тем самым сумел обуздать время. Одиссей покинул дом юношей, а вернулся и застал зеркало своего прошлого «я», бродящее у черных утесов Итаки. И Лео думает вот о чем: быть может, если замереть на месте, ей удастся удержать отца внутри себя. И хотя отец не вернется окликнуть ее по имени, Лео боится, что с каждым шагом в будущее становится человеком, которого он не узнал бы. Что, встреть он ее на другом берегу, он не разглядел бы в ней ни ее самой, ни себя внутри нее.

В НАЧАЛЕ СЕЗОНА Виолетта решила, что пришла пора оцифровать бухгалтерию и покончить с нынешней системой хранения архива отеля — штабелями картонных коробок в погребе, набитыми до отказа и подписанными соответствующим годом. Это облегчит жизнь нонне Тине, утверждала она, пока дети обменивались скептическими взглядами над чашками с кофе. Их бабушка даже мобильным телефоном не пользуется: она свято верит, что радиотелефоны, как и микроволновки, облучают мозги радиацией. Вторую причину Виолетта оставляет при себе, хотя Макс и Лео не раз подслушивали ее шепотки с Давиде о привлечении управляющей компании со стороны. Нельзя заселять нового гостя в неубранный номер.

Теперь в затишье Лео спускается в подвал помогать Максу разбирать архивы. Иногда Долорес остается помочь. Они сидят на перевернутых ящиках и прижимают к шеям запотевшие бутылки апельсинового лимонада. Долорес с разморенным от жары лицом упирается локтями в колени и перекатывает бутылку по ключице. Лео гадает, есть ли у нее друзья в городке. Наверное, нет. С какой стати иначе она стала бы проводить свободные часы, пропотевая насквозь в затхлом подвале?

Шурша бумагами из коробок, они обнаруживают, что многие папки расцвели разводами плесени — следами потопа многолетней давности.

— В этом даже есть своя прелесть, — говорит Долорес, двумя пальцами держа за краешек анкету постояльца, сплошь затянутую черной паутиной, а другой рукой изящно зажав нос.

— Похоже на тест Роршаха, — замечает Макс.

— И что ты видишь?

Макс щурится.

— Тест Роршаха.

Он отворачивается и начинает рыться в коробке с надписью «2001». Когда он нагибается, облачко пара от вейпа окутывает его голову. Лео прикусывает щеку изнутри. Долорес, всё так же вертя почерневший лист в руках, кажется, ничего не заметила.

— По-моему, больше похоже на двух чихуахуа.

Долорес поднимает листок, чтобы Лео видела.

— Пиратский корабль, — говорит Лео.

Всякий раз, когда Долорес рядом, Макс вытаскивает наушники. Он показывает Долорес фотографии чучел кроликов за школьными партами, которые Долорес называет «убийственным аргументом против сувениров». Они говорят о наблюдении за птицами, французском диско и японском аниме, которое оба смотрят, — про демона, расследующего преступления. Долгими летними днями Долорес вытягивает Макса наружу, словно садовник, осторожно выманивающий корень из земли.

— Я одно время комикс рисовал, — рассказывает Макс. — Там целое фэнтези было с рыцарями, воскрешениями и говорящими голубями.

— И что с ним стало?

Он пожимает плечами.

— Да ладно тебе, расскажи!

— Руки рисовать слишком тяжело было. Я их вечно в одной позе рисовал, все персонажи на марионеток походили.

В пыльном воздухе подвала Макс напоминает Лео того мальчика, которого она видела в школьных коридорах в окружении друзей — скейтеров с облупленным лаком на ногтях, девчонок с пирсингом в губах и носу. Мальчика с тайными шутками и ритуалами после уроков, человека, чья жизнь полна других людей — пусть не сестры и не матери, — людей, которых не волнуют его оценки или то, что он делает запершись в ванной под шум воды. Людей, которых он никогда не зовет в гости.

— Не выдумывай ерунды, — говорит Лео. Ревнивое сердце покалывает. Она поворачивается к Долорес: — У него прирожденный талант.

МУХИ ПОВСЮДУ. ОНИ свернулись под открытым окном или с остервенением бьются по углам комнаты. Лео прихлопывает одну рулоном бумажных полотенец. На миг до нее доносится сладковатый запах ее крови, похожий на запах тлена, — словно в миг смерти в мухе произошла химическая реакция и ее тельце не просто лопнуло, а скисло, точно старое молоко. Ей интересно, ускоряет ли крошечность мухи этот распад: словно смерть — это нечто, чему требуется время, чтобы выйти на поверхность тела, и улетучивается она невидимо, ароматом, легким холодком в воздухе. Она поворачивается к Долорес.

— Задерни шторы.

Долорес, натягивая резиновые перчатки, молча подчиняется.

День пасмурный, и с задернутыми плотными шторами комната погружается в полумрак. Для верности Лео закрывает дверь в ванную, заткнув старыми полотенцами полоску света у пола. Среди чистящих средств есть баллончик с отравой от муравьев, и Лео вручает его Долорес, оставив себе бутылку с разведенной хлоркой. «Приготовься», — командует Лео. Она щелкает выключателем прикроватной лампы. Мухи, привлеченные теплым светом лампочки, едва успевают сесть на абажур, как Лео и Долорес выкашивают их ядом; мушиные тельца бьются в конвульсиях и сыплются из круга света на пол. Долорес ругается и пшикает с зажмуренными глазами. Время от времени они замирают, позволяя новым мухам облепить абажур, и даже тогда Долорес не открывает глаз. «О боже, о боже, — бормочет она, — я слышу, как они жужжат!» В остальном она послушно и с доверием ждет команды Лео.

— Я в детстве хотела стать балериной, но комплекция не та, — говорит Долорес после долгого молчания. — Поэтому я стала строить декорации для спектаклей, для балета.

Она слегка покачивается на носках.

— А потом я посмотрела «Спящую красавицу» в другом театре. Там все декорации были из шелка. И я поняла, что для декоратора у меня тоже не те мозги: мне в жизни не придумать ничего подобного. Просто не было размаха видения. — Она кривит рот. — А чтобы делать скрипки, размах видения не нужен.

— Но ведь бывают знаменитые скрипки, — возражает Лео. — Не просто же потому, что их вытесали из каких-то особых деревьев.

— В наши дни называть себя знаменитым скрипичным мастером — всё равно что называть себя знаменитой капустой.

— Но разница же должна быть, — настаивает Лео. Ей хочется верить, что безупречное исполнение своего дела — это нечто большее, чем просто послушание.

Долорес задумывается и произносит: «Внимание».

Ее щека покрыта прозрачным пушком, который в косом свете кажется белым, точно мех новорожденных крольчат или мышат.

— Мои родители — дантисты, — продолжает она. — Это ведь тоже своего рода искусство, знаешь ли.

Ее глаза всё еще закрыты. Некому оспорить взгляд Лео. Она смотрит и смотрит.

— Вот взять твой рот, к примеру. У тебя зубы с очень выраженными бороздками. Я сразу заметила.

— Ну прямо польщена.

— У тебя потрясающая улыбка. Здесь ты выглядишь как кинозвезда. У европейцев такие невыразительные зубы.

Глаза Долорес открываются. Ее лицо перечеркнуто тенями, и невозможно разобрать, от смеха ли залегли морщинки у рта или это просто игра света. Она продолжает:

— Кажется ерундой, но когда делаешь искусственный зуб, приходится учитывать всю эту фигню. Рельеф зубов. Хороший дантист уважает естественный характер твоих зубов. Стоматология индивидуальна для каждого рта.

— У моего отца был искусственный зуб, — вспоминает Лео.

— Ровный или рельефный?

— Острый, как у волка. — Между ними абажур гудит и колышется от мух. Бутылка Лео покачивается между коленями. — Правда, он по цвету отличался от остальных. Зубы у него были плохие. Семья, наверное, не богатая была, когда он рос.

— Ты не знаешь?

В своей последней рукописи отец описал ужины из спагетти с фасолью, которые они с матерью ели каждый вечер, пока его собственный отец, только что вернувшийся из Вьетнама, напивался до бесчувствия. Его отец был, как и многие вернувшиеся, одновременно и нищим, и хозяином. Эти люди вернулись в мир, где им так мало давали и где они были не способны обеспечить тех, кто их ждал. Имя его отца стояло в договоре аренды. Холодильник, старый ламповый радиоприемник и сервант, на котором тот стоял, постель, чей уют он не забыл на войне, жена, сын — всё это принадлежало ему. Он зависел от жены и сына, а те боялись его, как чужака.

— Наверное, я просто не умела спросить, — говорит Лео.

Ее отец сбегал в вымышленные миры, где всё это — бедность, война, безотцовщина — происходило с другими людьми. Было потрясением увидеть знакомые с детства истории о Телемахе и Одиссее, разворачивающиеся после местоимения «я», выведенного отцовским размашистым почерком. Он обещал, что, когда она подрастет, он даст ей прочесть рукопись. После его смерти она сама достала эти страницы из его стола. Она повзрослела в один миг.

Волоски на щеке Долорес так тонки, что словно светятся. Так мало отделяет нас от мира, думает Лео. Гудение мух похоже на звук, который она порой слышит в собственной голове. Она переводит тему.

— Тебе зубы родители делали?

— Капы носила три года.

Улыбка Долорес сияет в свете лампы ослепительно, почти синевой.

— Но акулий зубик они тебе оставили.

— Они спрашивали, не хочу ли я его вырвать, но мне нравилось, что у меня есть то, чего нет у других детей. В детстве отчаянно цепляешься за любую свою особенность.

— А сейчас уже нет? — спрашивает Лео.

— Нет, почему же, — говорит Долорес. — Просто теперь я сама решаю, кто я. Могу голову наголо сбрить или железо в уши вставить.

Под лампой колено Долорес задевает ее колено. Ощущение почти нереальное — как случайный удар об острый край стола или стула, о котором тут же забываешь, а позже находишь синяк. Собственное тело кажется Лео чужим. В полутьме всё становится призрачным, зыбким.

— Это красиво, — произносит она, — всё это. Даже твой кривой зубик.

— О чем он любил рассказывать?

— Кто?

— Твой отец.

— О «Метс», — говорит Лео. — О Бобе Дилане. Иногда рассказывал мне об Одиссее.

ЛЕО КАТИТ ВЕЛОСИПЕД к выезду с аллеи, когда слышит за спиной хруст гравия.

— Давай подвезу, — предлагает Давиде из открытого водительского окна.

— Спасибо, не надо.

Музыка бухает из автомобильного приемника. Лицо Давиде в дорожной пыли. Взгляд предупреждает Лео: не трать мое время попусту.

— Закидывай велик в багажник.

Он едва помещается. За запасным колесом и мешками с удобрениями она находит брезент и обматывает им перепачканные грязью колеса. Она и раньше ездила на заднем сиденье — в основном в аэропорт Милана и обратно, когда можно притвориться спящей, прижавшись лбом к стеклу, пока мать и Давиде ведут разговоры. Без отвлекающих факторов она вынуждена лицезреть этот удручающе современный салон, настолько стерильный, будто Давиде только что забрал машину из салона. Консоль сияет, на ней нет ни единого отпечатка пальцев. Ни крошек на сиденьях, ни фантиков в подстаканниках. В воздухе стоит этот приторный пластмассовый дух прокатной машины. Вся кожа черная. Машина безликая и практичная, хэтчбек. Лео ненавидит ее всей душой.

Давиде затягивается электронной сигаретой, выруливая на поворот.

— На свиданку тайком удираешь?

— Просто к другу еду.

— Ладно-ладно, — поднимает он руку, — è l’acqua in bocca, рот на замке.

Лео неопределенно мычит. Убирает волосы с лица. Она не выносит, когда что-то касается ее шеи. Рот наполняется слюной. Машина огибает очередной вираж; дорога то исчезает, то возникает снова, слегка меняясь на каждом повороте.

— Можно окно открыть?

— Лео, я же просто подкалываю.

— Меня укачало, — говорит она.

От запаха пластика кружится голова. Единственный знак того, что машина принадлежит Давиде, — четки, намотанные на зеркало заднего вида. Она смотрит, как качается маленький крестик, и чувствует, как к горлу подкатывает тошнота.

— Притормозить?

Она мотает головой. Щелкает поворотник, и Давиде съезжает на обочину. Лео прижимается виском к стеклу дверцы, ночной воздух овевает лоб.

Она уверена, что они оба думают об одной и той же ночи, о той машине, об их отцах, искалеченных среди обломков, о стекле, рассыпавшемся повсюду и превратившем дорогу в море огней. Прошло уже восемь лет, и в начале каждого лета она боится, что Давиде посмотрит на нее с холодом. Что он наконец, справедливо обвинит ее в том, что случилось с машиной его отца. Разве не она отдала отцу ключи? Разве не чуяла горький запах алкоголя в его дыхании и всё равно отправила его вниз по склону? Она не в силах выдавить из себя извинение даже сейчас. Восемь лет оно каменело внутри нее, застряв в горле, точно кость. Она отстегивает ремень безопасности.

— Я дальше сама на велике доеду, — говорит она Давиде.

Мальчишка с мячом под мышкой спускается с горы, поднимая ногами пыль. Он смотрит, как Лео достает велосипед из багажника и складывает брезент. Ему не больше девяти-десяти лет, одежда висит на нем мешком. По тому, как он дышит открытым ртом, она видит: он слишком раним для мальчишечьих компаний, у него нет друзей, и потому он идет по дороге один в сгущающейся тьме. «Разве родители не учили тебя не стоять на проезжей части?» — хочется крикнуть ей. «Уходи отсюда. Беги куда угодно, только быстро, только далеко!»

МУЖЧИНЫ В «LA PISCIATA» уже пьяны к моменту появления Лео. Они успели сыграть несколько раздач, и купюры лежат на столе, придавленные запонками, четками и галстуком с огурцами пейсли — подарком жены дона Анцио, от которого тот решил незаметно избавиться перед воскресной мессой. Мужчины расстегнули рубашки или вовсе сняли их, и майки болтаются на худых, покрытых старческими пятнами руках.

Лео интересно, чем они занимаются целыми днями. Всякий раз, когда она видит их, они веселы, почти по-мальчишески задорны. Травят сальные анекдоты. Прикасаются друг к другу — хлопают по плечам и рукам — одновременно с грубостью и заботой. Женщин в их мире словно не существует. Они никогда не говорят о своих женах. Зато каждый носит с собой фотографии внуков. Их родословные лишены матерей, жен и дочерей.

Лео садится рядом с Тонино, который уже смешал для нее негрони и отодвигает стул, когда она подходит. Мужчины приветствуют ее хриплым хором. Дон Пьетрофорте протягивает ей фотографию младенца, с головы до крошечных пальчиков ног покрытого мягким пушком. Его новый внук. Снимок помят посередине — его уже многократно складывали и разворачивали. Лео никогда не видела младенца, столь поразительно похожего на своего деда. Они с Тонино обмениваются тайным взглядом. Под столом его рука находит ее колено. Ее всё еще мутит после поездки на машине. Фишки Тонино почти иссякли. Она думает, что сердце у Тонино слишком большое, а желания слишком просты и лежат на поверхности — вот почему он плохой игрок в покер.

Дон Покинтеста сдает карты, и наступает тишина: все заглядывают в свои руки. Двойка червей, двойка пик. Лео ловит себя на том, что прикусывает щеку, и берется за бокал. Рядом Тонино сияет сдержанной невозмутимостью. Несколько мужчин тут же сбрасывают карты, поднимаясь налить себе еще. Руки дона Пассеро дрожат, когда он двигает фишки в центр стола. Лео сразу поддерживает ставку. Тонино — с преувеличенной, нарочитой паузой — бросает свою ставку следом.

— Ну и зануды же вы все, — говорит дон Пьетрофорте. Он прислонил фото внука к бокалу и, поглаживая карты сморщенной ладонью, мечтательно щурится на волосатое фиолетовое личико младенца. На открывающуюся общую карту он едва взглянул.

— Guardate la faccia del ragazzo! Поглядите на морду парня! — дон Анцио тычет пальцем в Тонино. — Сидит как удав, проглотивший крысу!

— Иди к черту, — отзывается Тонино. Под столом его рука ползет выше по бедру Лео.

Пока игра продолжается — фишки скользят по сукну, копеечные ставки (пыльная шоколадка, монетки по пол-евро, почтовые марки) растут в центре, — Лео оглядывает мужчин. Она не может не изучать их тела. Толстые они или худые, красивые, пятнистые, красноносые. Помадят ли остатки волос или облысели вовсе. Находят ли их жены всё еще привлекательными, узнают ли они себя в зеркале по утрам или чувствуют чужаками в собственной плоти. Что они подумали бы о ней и Тонино? Что подумал бы ее отец? Никто из них не предложил познакомить ее со своим внуком, и Лео гадает, не признак ли это ее некрасивости. Они наверняка замечали ее тело. Его формы. Быть может, они говорят друг другу или про себя, что она девица с миловидным личиком. Может, сравнивали ее с матерью и бабушкой и сочли блеклой копией. Ей, как всегда, кажется, будто она смотрит в мир, отвернувшийся от нее, недовольный увиденным. Напротив дон Пьетрофорте гладит пальцем сгиб на фотографии.

Когда все карты открыты, Лео понимает, что засиделась в игре. Сдаваться поздно, спасать лицо некогда. Дон Луккези опускает пухлую, унизанную перстнями руку ей на плечо и, наклоняясь шепнуть шутку, обдает ее знакомым запахом лосьона после бритья, нероли и табачной землистости. Да, думает она, остается лишь играть до конца. Она уравнивает ставку Тонино. Остальные сбросили. Теперь они одни за столом, их колени соприкасаются. Она позволит ему забрать ее деньги. Она чувствует себя великодушной и покорной.

Дверь с глухим стуком распахивается, и в полумраке бара смутно проступает лицо Долорес.

— Э-э… — говорит Долорес. — Sei aperto? Вы открыты?

На ней футболка YMCA с оторванными рукавами и драные шорты, подпоясанные шнурком от обуви. Ее взгляд мечется по столу, вбирая развешанные по спинкам стульев рубашки, стариков с дымящими сигарами и зажатую между ними Лео. Лео и ее недопитый негрони. Руку парня на ее колене. Проходит секунда на узнавание, еще одна — на шок. Даже табачный дым словно застывает в воздухе.

— Привет, — говорит Лео. Ее собственный голос кажется ей чужим. — Присоединишься?

Долорес оглядывает бар так, словно табуреты и бокалы внезапно оказались театральным реквизитом, а весь мир вокруг — картонным и готовым рухнуть.

— No grazie. Non stasera. Спасибо, не сегодня.

Она слегка кланяется старикам и вываливается обратно за дверь. В зале стоит тишина, пока ее тень скользит по витрине.

— Я сейчас, — бросает Лео. Затем, сообразив, что сказала по-английски, повторяет по-итальянски. Она бросает карты на стол, едва слыша победный вопль Тонино.

Снаружи Долорес прислонилась к соседней стене, крутя зажигалку в пальцах.

— Я не знала… — начинает Долорес, но о чем именно, Лео не понимает.

— Здесь столько звезд, — Лео встает рядом с ней. — Даже в городке.

Обе поднимают глаза к небу. Небосвод нависает над ними огромным синим куполом.

— Единственное созвездие, которое я умею находить, — это Орион, — говорит Долорес. — Но сегодня его нет.

— Это зимнее созвездие. Он гонится за Скорпионом по небу. Или Скорпион за ним. В любом случае это на вечность.

— Звучит как пытка.

— Это была великая честь, — говорит Лео, — за его храбрость.

Долорес перестает крутить зажигалку. Она всё так же смотрит в небо.

— Это чьи слова: твои или Профессора?

— Мои собственные, — отвечает Лео.

ТОЙ НОЧЬЮ ЛЕО СНИТСЯ Долорес. Они у бассейна с его перламутровым свечением, и руки Долорес лежат на бедрах Лео. Лицо у нее не совсем ее собственное. Она просит Лео снять штаны, умоляет, и это чужое лицо делается всё прекраснее и страшнее с каждым отказом. Лео хочется, чтобы Долорес коснулась ее, но она не побрила ноги и знает без взгляда, что ее бедра покрыты такими густыми черными волосами, что за ними не видно кожи.

«Мне страшно», — говорит она Долорес.

«Это же просто», — отвечает Долорес и распахивает блузку, открывая пустоту на месте тела.

«Разве так не лучше? — спрашивает Долорес. — Теперь ты видела меня всю».

ЛЕО ПРОСЫПАЕТСЯ. ПРОСТЫНИ прилипли к взмокшей коже. Всё вокруг липкое и душное, а тело рядом — материнское.

Вместо того чтобы снова уснуть, Лео идет к сухому фонтану возле кухонь, куда никто никогда не заглядывает. Ребенком она часами пряталась там, изучая букашек, живущих в сырости.

Лео упирается ногами в стенку и выгибает позвоночник по краю чаши, пытаясь исправить то, в чем ее тело искривилось за эти годы. Может, она стала бы лучшим человеком, если бы распрямилась.

Над ней из резного камня выступает сатир с разинутым ртом. В расщелине между его губ, откуда когда-то била струя, теперь цветут мох и водоросли. Лео наблюдает, как белый паук ползет по разрушенной щеке сатира. Спина ноет, и ей кажется, что выпрямление работает.

ВСЁ УТРО ЛЕО ПРЕСЛЕДУЕТ образ пустой груди Долорес. Обессиленная, она перемешивает тесто для хлеба, сжигает противень с корнетто. Ей хочется разбить обугленные рогалики о стену, и она смакует эту мысль, отскабливая пригоревший сахар, привязавший их к противню. Перебирая остатки, она выбирает тот, что пострадал меньше всего, и кладет на тарелку для нонны Тины вместе с ломтиком дыни и черничной малиной. Остатки изуродованной выпечки она сваливает в пакет для Давиде, который прямо в этот миг собирает в саду более свежие и яркие ягоды для постояльцев.

Настроение остается мрачным всю дорогу до комнаты бабушки, в чью дверь она стучит с такой силой, что саднит костяшки пальцев.

— Господи, Лео, ты стучишь как мытарь за налогами! — раздается голос нонны Тины. Ее лицо выныривает из взбитых подушек с вышивкой.

Лео смотрит, как бабушка с усилием принимает сидячее положение.

— Подай мне очки.

Лео подает. В комнате пахнет затхлостью — потом и чем-то более резким, почти цветочным, — и Лео плечом приподнимает раму окна, подсовывая старую бухгалтерскую книгу, чтобы та оставалась открытой. «Всё в этой халупе летит ко всем чертям», — думает она.

Нонна Тина откусывает микроскопический кусочек корнетто, морщит губы и бросает обратно на тарелку. То же самое проделывает с дыней, а затем с одной из ягод малины.

— У тебя тут… — Она делает жест, будто пудрит щеку. — …на лице пятно.

— Fanculo, чтоб тебя.

— Заодно и рот с мылом вымой! — кричит ей вдогонку нонна Тина, пока Лео юркает в ванную.

Затхлый запах здесь еще острее. Смывая пятно пригоревшей муки со щеки, Лео разглядывает мыло и масла для волос, столпившиеся у раковины. Остатки средств застыли на донышках флаконов. Вокруг слива розовое кольцо налета. Зеркало заляпано брызгами зубной пасты и слюны. Лео не представляет, когда здесь убирали в последний раз и кто вообще мог это делать. Уж точно не нонна Тина, которая с трудом разгибает колени, чтобы подняться с постели. Этот запах, соображает Лео, — моча.

Она оставляет воду включенной, чтобы замаскировать звуки своих поисков. Приседает возле унитаза, чья чаша изнутри покрыта оранжевыми потеками. Пыль и волосы намертво прилипли к ножке и плитке. К горлу Лео подкатывает тошнота. Ершиком она ворошит мусорное ведро, где под охапкой скомканной туалетной бумаги обнаруживает испачканные старческие панталоны.

Лео охватывает паника, готовая вылиться в слезы. Она бросает белье обратно в ведро и голой рукой торопливо закладывает его салфетками. Перекрывает кран.

В комнате нонна Тина отважилась на еще один укус дыни. Очки сползли на самый кончик ее величественного носа. Она невидящим взором смотрит в окно, на заливающий комнату дневной свет.

— На ужин надо подать кабачки, — говорит она. — И помидоры с восточной грядки. Завтра они уже перезреют.

— Да. Конечно.

Лео целует бабушку в макушку. Кожа ее головы пахнет сладко, апельсинами.

НА СТОЛЕ: ПЕКОРИНО, прошутто, нарезанное тонко, как шелк, перцы, лоснящиеся от оливкового масла и каперсового рассола. Бумажный сверток разворачивается, открывая край салями, густо усеянный жемчужинами жира. Нонна Тина сдирает оболочку зубами. Она всё еще из тех женщин, кто обгладывает куриные кости и высасывает мозг. Каждый день после полудня она съедает зубок сырого чеснока — для силы. Когда-то она счищала шелуху ладонью. Теперь учит Долорес делать то же самое. Они говорят по-итальянски. Медленно, словно сквозь толщу стекла.

— Для крови полезно, — наставляет она Долорес. — Когда я ходила беременная Виолеттой, то съедала по зубку чеснока с каждым приемом пищи. Когда сама понесешь, делай так же.

— Сейчас для этого таблетки есть, — шутит Долорес.

— Вы, современные вертихвостки, думаете, что всё знаете! Таблетки от беременности, для секса, от головы, от плохого настроения! Я рожала естественно! Кобыла не ревет при родах, свинья тоже не хнычет!

Виолетта сгоняет локоть Макса со стола. Тот, оставаясь вегетарианцем, наложил себе хлеба и сыра, хотя к еде почти не притрагивается. Он ест по ночам, когда семья засыпает, — сгорбившись, с красными глазами перед раскрытым холодильником. Нонна Тина считает, что он не спит от нехватки белка, а не ест днем потому, что ему осточертел хлеб.

Когда Лео даже не пытается притронуться к обеду, Виолетта стягивает кубик проволоне с ее тарелки. Волосы матери собраны в низкий пучок, она подпирает подбородок ладонью, оглядывая стол. Они с Лео вместе смотрят, как нонна Тина хвастает перед Долорес своими многочисленными кольцами.

— Мама, — зовет Лео.

Виолетта отзывается тихим звуком. Кожа под ее глазами пронизана фиолетовыми капиллярами. Знает ли она? Пугает ли ее то, как дрожат руки ее матери? Или она всё еще видит в нонне Тине ту ослепительную красавицу, способную спустить священника с горы пинком? Красота матери подобна обещанию рая, в которое вложено столько упований. Вся семья поддерживает эту веру, лелеет ее. Непозволительно быть красивее собственной матери, непозволительно замечать желтизну ее ногтей или новую пустоту на ее лице, выеденном годами. Милосерднее закрыть глаза. Запах салями напоминает Лео немытые волосы.

— Скажи мне, — просит Виолетта.

— А что ты делаешь со всем этим железом, когда проходишь контроль в аэропорту? — нонна Тина теребит ухо Долорес. — Ты могла бы быть такой хорошенькой девочкой, не такой грубой! Но дырки ведь могут зарасти. Посмотри на мою внучку: у нее даже мочки не проколоты! Ее тело в точности такое же, каким вышло из утробы! И это лицо — этот насупленный лоб — точь-в-точь как при рождении!

ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ ЛЕО ВОЗВРАЩАЕТСЯ в покои бабушки одна. На четвереньках она драит пол в ванной губкой, намыливая каждую щель и каждый шов. Серая мыльная жижа пенится под ее руками. Она заливает унитаз хлоркой внутри и снаружи. Натянула бандану на лицо, но невозможно убирать и не натыкаться на следы распада бабушкиного тела. Каждый волосок повергает ее в стыд. Кажется невозможным, чтобы ее бабушка была слеплена из того же бренного теста, что и остальные. Лео отключает зрение от разума, стараясь ничего не воспринимать.

Она засыпает поддон душевой содой. Оттирает краны. В слив, забитый черными и серебряными волосами, вливает щедрую порцию едкого натра. Подоконники черны от застарелой грязи, и она пачкает одну тряпку за другой, не в силах добраться до слоя краски. Руки сморщились от химикатов. В глазах и груди стоит жжение.

Лео трудится до тех пор, пока в ванной не устанавливается тяжелый дух хлорки, точно в больнице. Нет никакой разницы в запахе между тяжелобольным местом и местом стерильно чистым. В этой маниакальной чистоте всегда что-то прячут. Лео вытряхивает содержимое ведра в мусорный мешок, завязывает его на три узла и прячет под передник, вынося из комнаты, словно уродливый плод, по коридорам к мусорным бакам на задворках, где он сливается с остальными отходами дня. Несказанное остается несказанным.

ОБЛОЖИВШИСЬ ГОРОЙ ДЕКОРАТИВНЫХ подушек, нонна Тина изучает кухонные описи, держа бумаги в дюйме от кончика носа. Она так и не приноровилась к бифокальным очкам и поворачивает всю голову, чтобы разобрать строчки. Телевизор в углу комнаты вспыхивает кадрами вечернего матча Чемпионата мира: ничья между Хорватией и Данией. Картинка плохая — пиксельные полосы красного и фиолетового то и дело искажают поле.

Лео сидит у постели нонны Тины весь ужин, гоняя кусочком хлеба минестроне по тарелке. Она принесла еще корзинку мелкой костлявой клубники и кусок темного шоколада, к которому бабушка тянется прежде, чем к остальной еде. Нонна Тина пытается грызть его передними зубами, но быстро бросает это занятие.

— Мои зубы, — объявляет она, — слишком мягкие для этого дерьма.

Она убирает твердый кусок шоколада обратно в обертку и просит Лео переложить его на подоконник, чтобы тот немного подтаял на жаре.

— Я в молодости мало ела шоколада, — говорит она. — Фигуру блюла. А потом стареешь, и тело начинает гнить, как инжир.

— У тебя впереди еще куча лет, чтобы есть шоколад, — успокаивает ее Лео. Нонна Тина разочарованно вздыхает и откидывается на подушки.

— Я больше никогда не поцелую мужчину, — сокрушается она.

— Могла бы, — замечает Лео. — Если б захотела.

— Столько парней сохли по мне годами, а поцеловала я одного только твоего деда. Что я понимала? Выходишь замуж и думаешь: дело сделано. Смерть кажется чем-то бесконечно далеким, а потом он, конечно, умирает. А тебе остаются еще долгие годы. Нельзя же скорбеть вечно. Сердце, — говорит нонна Тина, — остается крепким, даже когда всё тело идет ко псам.

Лео кивает, но нонна Тина уже сложила очки и лежит с закрытыми глазами. Веки так изборождены морщинами, что нависают над глазами древесной корой.

— Я твоей матери это говорила и тебе скажу: переспи со столькими мужчинами, со сколькими сможешь. Ни один мужик не стоит того, чтобы умирать в одиночестве.

— Не понимаю, почему ты ведешь себя так, будто жизнь кончена, когда это не так! — голос Лео срывается на повышенные тона. — У тебя есть время! Полно времени!

— Я же тебе про то и толкую, bambina, — отзывается нонна Тина. — Его просто слишком много. Кому нужна такая прорва?

Звучит финальный свисток футбольного матча: после двух часов игры победитель определится в серии пенальти. Каждый игрок торжественно встает к точке, уповая на свой единственный шанс.

ЛЕО СЛЕДИТ ЗА КАЖДЫМ своим шагом, с опаской косясь на веточки и камешки — на малейшие неровности ступеней, истертых поколениями ног, включая ее собственные. Когда-то она могла пройти этот путь с закрытыми глазами, но теперь земля словно выскакивает навстречу, как чужак из темноты. Тело кажется расстроенным, незнакомым. Каждый шаг требует колоссального сосредоточения. Она так поглощена этой задачей — ставить ногу перед ногой, — что не сразу понимает: она здесь не одна.

Долорес сидит в чаше фонтана, Макс рядом с ней. Они не видят Лео, укрытую ветвями раскидистой айвы.

Ночь смутна и прекрасна, и за листьями ее брат наклоняется к Долорес. Их лиц не разглядеть. Долорес поднимает руку, будто хочет коснуться его щеки. Всё вздрагивает внутри Лео: и тело, и сердце. Когда Макс отстраняется с сигаретой в зубах, она видит, что ладонь Долорес лишь прикрывала пламя зажигалки от ветра.

Вот ее брат — выдыхает дым прямо в глаза Долорес. Вот Долорес — заливается смехом, оглушительным, стирающим всё вокруг. Лео качается в укрытии дерева. Невероятно: всего пару минут назад она могла нюхать бабушкино белье в поисках запаха мочи, пока Долорес смахивала слезы смеха с глаз, а Макс со свистом цедил дым сквозь зубы. Пока она намыливала и ошпаривала руки, вытравливая прошедший день из пор своей кожи, Макс нашел Долорес и привел ее к фонтану — в единственное место на всей горе, где Лео могла побыть одной, — и рассказал ей шутку, заставившую ее смеяться во всё свое прекрасное горло.

— Ты теперь куришь? — Лео выходит из-за дерева.

— Иногда, — отвечает Макс.

Рот Долорес расплывается в ленивой белой улыбке.

— Привет, — говорит она и достает из кармана пачку «Pall Mall». — Будешь?

— Лео не курит, — встревает Макс. — И не пьет. Она у нас правильная.

Лео ищет на лице Долорес хотя бы тень замешательства — воспоминание о том, как Лео пила в компании стариков, — но та ведет себя так, словно той встречи не было вовсе. Она медленно, сонно моргает воспаленными глазами, глядя на Лео снизу вверх.

— Это круто, — замечает Долорес. — Дольше проживешь.

Они смеются, и Лео чувствует, что смеются над ней. У нее припасено несколько ласковых слов для Макса и его тлеющего окурка, многие из четырех букв, а некоторые из шести, вроде «дурак» и «кретин».

— Вообще-то буду.

Лео опускается в фонтан между братом и Долорес; та вставляет сигарету Лео в губы и велит не двигаться. Макс ерзает рядом. Волосы сосульками свисают по щекам. От хлорки в бассейне осветленные пряди позеленели, корни отросли, превратив его шевелюру в подобие блеклого подводного мха. Глаза, как и у Долорес, обведены красным. Вейп наверняка в кармане рубашки. Она не может смотреть на него, на этот пустой амебный взгляд. Первая же затяжка обжигает горло, и она торопливо выдыхает дым, изо всех сил стараясь не закашляться.

— У тебя такое лицо, будто ты лимон съела, — говорит Долорес, и взбешенная Лео отворачивается и от нее. Смотрит на скрытую во тьме айву, чье укрытие зря покинула, и думает о своей постели с прохладными простынями, пахнущими маминым кремом с вербеной. Проходит слишком много времени, и она снова подносит сигарету ко рту. В темноте ветви айвы вздрагивают.

— Эй? — окликает Лео.

И Долорес, и Макс затихают. За черным пологом ночи что-то хрустит.

— Кажется, там кто-то есть, — говорит Лео. Сигарета в руке горит, точно маяк: — Давиде?

Она выбирается из фонтана и крадется к краю террасы, пока не оказывается в паре дюймов от дерева и не различает дрожащий серебристый абрис листьев.

— Мама? — шепчет Лео.

Она пригибается, ветки цепляются за волосы. У корней дерева лежит несколько опавших недозрелых плодов. Земля сырая и пахучая.

Рука сжимает ее плечо.

— Лео, è solo il vento, это просто ветер. — Макс присаживается на корточки рядом.

Он был таким милым мальчиком, невинным, как теленок. Что-то от телячьей безмятежности всё еще живет в его взгляде: он смотрит сквозь нее.

ПО ДОРОГЕ В НОМЕР Лео хватает Макса за руку, впиваясь пальцами в мягкий сгиб его локтя.

— Не будь идиотом, — говорит она ему. — Даже папа бросил курить.

— Как будто это помогло, — бросает Макс.

Он дергает руку, пытаясь вырваться, а когда стряхнуть старшую сестру не удается, впивается зубами ей в ладонь. От неожиданности укуса ее отбрасывает назад. Сама боль тупая и приходит с опозданием.

— Не трогай меня, Лео.

Он даже не утруждает себя угрозами. Он знает: она ни за что не расскажет матери об увиденном. Не сможет. Иначе он начнет прятаться и от нее. Тогда за ним невозможно будет присматривать, ей придется вечно дотягиваться до него, прижимаясь ухом к запертой двери. Лучше видеть то, чего боишься, чем терзаться догадками. Быть уверенной в том, что реально. Отпечаток зубов Макса на ее ладони — доказательство того, что он еще не растворился без следа.

— Это мое тело, — говорит он. — Моя гребаная жизнь.

Глаза Макса — точно такие же, как у его сестры и их отца, — молочно-прозрачные, синие, с опущенными внешними уголками.

В ЛЮКСЕ, ОСВОБОЖДЕННОМ семьей шведов: жвачка, прилепленная к донышкам столов, мозаика из козявок и болячек за изголовьем кровати, детский ботинок, девичий локон серебристо-белых волос, ватная палочка в сере, пластыри с запекшейся бордовой кровью вокруг слива в душе.

Лео и Долорес послушно упаковывают всё это в мусорный пакет. Заливают хлоркой ванну и раковину, глядя, как пена желтеет и оседает. Лео достает мультитул из кармана и лезвием осторожно соскребает засохшие сопли с изголовья — бережно, чтобы не повредить дерево.

Какое высокомерие — оставлять руины своего бренного, мимолетного тела в месте, видевшем века. Кровать, на которой какой-то ребенок — а может, и взрослый — решил спрятать омерзительные плоды своих раскопок в носу, старше полотен Пикассо и Мондриана. Постель, где они спали, старше целых государств — и всё же они навязали ей себя. На неделю-другую они сбежали из настоящего, чтобы наспех разлить себя поверх истории. И всё же, думает Лео, скручивая простыни, разве не таков древнейший обычай? Вытирать свои сопли об окружающий мир.

Приглядевшись, они находят жесткие волосы, застрявшие в ворсе декоративного ковра. Вдвоем с Долорес они вытаскивают ковер на воздух и выбивают его о перила балкона, поднимая тучи перхоти и пыли. День не жаркий и не холодный. На террасе внизу пожилой джентльмен дремлет с газетой на лице.

Долорес спрашивает, можно ли закурить, и Лео пожимает плечами. Не считая отрывистых указаний по делу, она молчала всё утро.

— Мне неловко, — говорит Долорес, шаря по карманам. — Макс сказал, ты психанула.

Лео сегодня почти не видела брата и недоумевает, когда тот успел посплетничать о ней с Долорес. Неужели они переписываются? Неужели ее брат, не желающий описать свой день через зверей и песни, рассказывает Долорес о своих чувствах?

— Мы всего пару раз покурили, — продолжает Долорес. — Твой брат — хороший парень. Ты знала, что в большинстве языков названия цветов сначала появились для светлого и темного — белого и черного? Что это самые первые различия в цветах, которые формируются у людей? Макс рассказал. Разве не по-библейски звучит?

«Человеку под кайфом всё кажется полным глубокого смысла», — хочется съязвить Лео.

— Очень.

Долорес вытряхивает сигарету из пачки и ловко прикуривает. Лео не предлагает. Каждое ее движение экономно и машинально. Она проводит пальцем по зажигалке, затем по камням перил балкона, водя рукой взад и вперед, взад и вперед. Лео чувствует себя загипнотизированной этим жестом. Даже сейчас она не переросла подозрения, что курение — процесс сугубо интимный, вроде жевания или раздевания, и не может смотреть Долорес в глаза. Она стоит в углу балкона, жалея, что сама не курит и не умеет держаться рядом с курящими, и не сводит глаз с траектории этой неутомимой ладони.

— Следующий цвет, получивший имя, — красный, а следом за ним — зеленый. Жизненно важные цвета. Казалось бы, должен быть синий, — рассуждает Долорес, — его же так много вокруг: небо, море и всё такое. Но, видно, нам сначала нужно заглянуть внутрь себя, прежде чем смотреть наружу.

Балкон укутан ветвями ив и тополей, пятна света колышутся на полу. Воробей чирикает на невидимой ветке.

Сигарета дотлела, и Долорес тушит ее в балконной пепельнице, а затем вытряхивает пепел в мусорный пакет, где тот смешивается с гигиеническими прокладками и обрезками ногтей.

Лео сметает листья и паутину с пола и просит Долорес принести влажную тряпку протереть металлический столик. Пока Долорес внутри, она раскрывает мешок и достает окурок, еще хранящий слабый блеск гигиенической помады Долорес. Лео хочется съесть его целиком, вместе с пеплом. Почувствовать, как бумага превращается в кашицу на зубах. Лизнуть место, которое Долорес сжимала губами. Она чувствует себя дикой, ее бьет озноб. Ее одолевают наваждения. На самом деле она не хочет жевать окурок — она хочет быть человеком, способным на такую силу страсти. Хочет соответствовать образу девушки, поглощающей отвратительный предмет своих желаний. Она хочет тонкие запястья Долорес, хочет шагать по свету на стройных ногах Долорес. Хочет лечь и долго лежать неподвижно. Хочет, чтобы Долорес провела черту вдоль ее позвоночника одним лишь кончиком пальца.

ТОНИНО ВСТРЕЧАЕТ ЛЕО ПОСЛЕ смены со скейтом под мышкой. «Поужинаем?» — спрашивает он, и она качает головой.

— Я за весь день только сардины ел, — говорит он, — ну и хлеб с вареными яйцами, пожалуй.

Время от времени, шагая по извилистым улочкам, Тонино бросает доску на асфальт и катится несколько метров. На доске его тело плавно покачивается в такт ухабам и поворотам дороги. Он скользит по бордюру, расслабленно опустив руки. Ослепительно улыбается Лео, и та улыбается в ответ.

— Спорим, ты не знала, что я так умею?

— Не знала, — признается она.

Они останавливаются перед облупленным охристым домом с увитыми плющом балконами. Тонино ведет ее по узкой лестнице, наклоняясь почесать за ухом серого кота, несущего караул на площадке. «Родителей нет дома», — сообщает он. У них двадцатая годовщина свадьбы. Лео едва успевает бросить взгляд на семейные портреты в прихожей, как Тонино уже затаскивает ее в спальню. Вот ради чего она пришла. Ради полноты его внимания. Ради рук Тонино, стягивающих с нее одежду. Ради влажного, настойчивого напора его языка. С Тонино она ничему не противится, уступает во всем. Она верит в его страсть к себе. Верит, что эта страсть хоть как-то освятит ее.

Тонино валит ее на кровать. Его рука резко ныряет под футболку и сжимает грудь. Через его плечо она видит оловянного солдатика на столе, флакон лосьона. Игровую приставку и спутанный клубок проводов. Эти предметы словно наблюдают за Лео, пока Тонино целует ее шею.

— Кем ты хочешь стать в жизни? — спрашивает она. Она ничего о нем не знает. Даже в его точном возрасте не уверена.

— Полицейским, — отвечает он, — или медбратом.

— Ого. — Ей хочется смеяться. Над кроватью висит плакат с Тони Хоуком, а на комоде стоит маленькая, коряво написанная картинка с собакой.

— Это Рокко, — говорит Тонино. — Он умер два года назад. Был такой старый, что нам приходилось носить его по лестнице на руках.

Дата смерти пса выведена в правом нижнем углу картины. Тонино снова припадает к ее шее.

— Постой, — просит Лео. Кровь шумит в висках, она не успевает за ходом событий. Тонино моргает густыми детскими ресницами.

— Мой отец покончил с собой, — говорит Лео. — Ты, наверное, слышал.

— Да, — говорит Тонино. Лицо у него слегка кривится от неловкости, и это пронзает ее сладкой судорогой, возбуждает ее.

— Он повесился, — продолжает Лео, — но не в нашей квартире. Он лежал в клинике на севере штата — за городом, в деревне.

Сердце колотится, кружится голова. Рука Тонино всё еще лежит на ее груди, и он смотрит на нее с нарочитым сочувствием. Хмурит брови. Его рука — стараясь не привлекать к себе внимания — застывает совершенно неподвижно, без малейшего вздрагивания, словно он затаил дыхание. Она лежит горстью, как рука статуи, пальцы срослись вместе и приросли к ее груди — немые и бесчувственные, пока его лоб усердно пытается изобразить правильную эмоцию.

— Ты можешь поплакать, если хочешь, — говорит он. — Я не буду злиться.

— С чего бы тебе злиться?

— Я и говорю, что не буду.

— Не понимаю, зачем ты вообще это говоришь! — ноздри и глаза у нее горят. — Я не собираюсь плакать!

— Мне просто жаль тебя, вот и всё.

Свободной рукой Тонино пытается коснуться ее лица.

— Я забыла замесить тесто на завтра, — говорит Лео. — Мне нужно домой.

«Я не расстроилась, — уверяет она. — Просто забыла про тесто, мне надо домой».

ВЫЙДЯ НА УЛИЦУ, ОНА садится на корточки прямо на мостовую. Сердце колотится, заходится. Она прижимает ладони к глазам. Кусает большой палец. Бьет кулаком по облупленной охристой стене. Дает себе тридцать секунд. Когда человек сводит счеты с жизнью, он разрушает и иллюзии живых. Одна из таких иллюзий — вера в то, что об умерших можно правильно помнить. Когда человек кончает с собой, говорить о нем становится почти невозможно — не от боли, а оттого, что само его имя несет привкус унижения и даже страха. Он провалил простейшую жизненную задачу: как бы ни было больно, невероятно и бессмысленно — продолжать жить.

Тридцать секунд истекли. Лео поднимается. В окне первого этажа она видит серое запавшее лицо — лицо человека, зарытого в землю, — и вскрикивает. Это всего лишь кот, который моргает и растворяется в темноте.

КОГДА ВЕЩИ ЕЁ ОТЦА прислали из реабилитационного центра, среди них оказались школьные портреты Лео и Макса на пластиковых брелоках с отверстием для ключей. Лео в тот год наотрез отказалась улыбаться фотографу, и отец клялся и божился, что больше ни цента не заплатит за школьные снимки. И всё же носил их в бумажнике еще долго после того, как у детей пропали пухлые щеки и выровнялись щербатые зубы. В центре бумажник отбирают, чтобы пациенты не могли купить выпивку или таблетки. Там же пациентам стригут ногти. В какой-то момент в последние дни его жизни медсестра держала ноги ее отца в руках и подстригала ногти на ногах — всегда чуть длинноватые и желтоватые («ноги огра», как звал их Макс). Возможно, это было последнее человеческое прикосновение, которое он испытал.

Это была не первая его госпитализация. В коробке с личными вещами бумажника не оказалось: он не взял его с собой в клинику. Прежде чем лечь на лечение, он вынул фотографии детей и сунул в карман. Еще в коробке лежали обручальное кольцо, часы, рулончик почтовых марок, антидепрессанты и листок для экстренной связи, где он нацарапал номера жены, сводной сестры и секретарши. Он редко звонил домой. Если тосковал по детям, то, наверное, доставал эти крошечные портреты. Он вечно вспоминал, как вкусно они пахли младенцами, как он любил держать их на руках, пока они были маленькими. Вполне возможно, что отец любил Лео сильнее всего тогда, когда она даже не помнила его, когда мир был для нее лишь цветом, формой и шумом.

НА ДИВАНЕ — ДВА ТЕМНЫХ силуэта. Лео бесшумно прикрывает дверь, тихонько скидывает туфли. Мать дремлет, Макс спит, положив голову ей на плечо. Лунный свет обесцветил его волосы, и во сне он кажется строгим, даже старше своих лет. В нем так много от их отца — вплоть до узловатых ступней, торчащих из-под пледа. У них одинаковые большие пальцы на ногах: сужающиеся у основания и раздувающиеся на конце, как грибы. Этого не исправить. Сын не может отрубить себе палец назло отцу.

Экран телефона Макса всё еще светится, без звука проигрывая ускоренное видео, где сорока строит гнездо: ловко переплетает веточки, затем замирает, вертя головой, чтобы полюбоваться работой. Лео трогает пальцем палец на ноге Макса. Выключает его телефон.

УТРОМ ЛЕО ГОВОРИТ матери, что плохо себя чувствует и останется в постели. День тихий: всего один выезд постояльца — постоянного гостя, чей номер они с Долорес уже успели подготовить накануне. Гость аккуратный, вежливый, немец. В его ванной никогда не находили мусора. Лео подозревает, что он из породы людей застенчивых, убирающих за собой перед приходом горничных. С ним легко справится даже Долорес.

Виолетта тут же прикладывает ладони к щекам дочери, к ее шее. Симптомы Лео внутренние, выдуманные, но мать так разминает пальцами ее кожу, будто надеется вытянуть боль наружу через прикосновение. Лео позволяет. Руки матери порхают у ее висков. На ее лице Лео видит ту же напряженную тревогу, что сопровождала все ее детские отиты и простуды. Виолетта просит показать горло. Лео открывает рот, высовывает язык. «Вот кто ты на самом деле, — думает она, пока мать светит фонариком ей в глотку, — трусиха перед лицом плоти». Мать ни капли не изменилась. Всё так же боится болезней, не знает собственного устройства и падка на любые панацеи.

Виолетта капает каплю рыбьего жира Лео на язык. Лео послушно глотает. Принимает таблетки хлорофилла и витамины, которые мать вкладывает ей в руку. Лежит неподвижно, пока мать накладывает компрессы с мазью ей на лоб. Виолетта бодрствует уже три с четвертью часа. Лео закрывает глаза и притворяется спящей, пока не слышит щелчок закрывшейся двери, и тогда остается одна.

Лео бродит по номеру, грызя ногти и кислые лимонные леденцы, липнущие к зубам. Чувствует, как глубоко под кожей на лбу зреет подкожный прыщ. Перед зеркалом она ковыряет и давит, пытаясь вытолкнуть гной на поверхность. Давит до тех пор, пока место не превращается в кровоточащую ссадину. Затем сжимает пальцами нос и подбородок, пока из пор не вылезают плотные желтые нити. Чистит зубы нитью и материнским пинцетом выдергивает волоски на костяшках пальцев и ступнях.

Ее прерывает стук в дверь. Долорес держит поднос, уставленный толстыми ломтями тостов, салями, вареными яйцами и головкой фенхеля с пушистой зеленью. В рюмке красуется веточка жасмина — без сомнения, сорванная в саду.

— Для болящей, — говорит она, протискиваясь мимо Лео в комнату.

Долорес ставит поднос на журнальный столик и начинает бродить по комнате. Повсюду следы жизни Лео выставлены напоказ. Ее носки с посеревшими подошвами, чемодан, из которого вываливается грязное белье. Неубранная постель со сбитыми простынями. Две тумбочки: одна явно материнская, уставленная настойками и заваленная скомканными салфетками. Вещи Лео: книги, отцовская «Илиада», косметичка, где теперь помимо бритвы и найденной жемчужины лежит окурок Долорес. Пятнистые обои, кушетка, из которой набивка лезет, как белая плесень. Ваза с сухим чертополохом, зайцехвостом и лавандой в мутной воде.

Лео натягивает челку на пульсирующий прыщ. Ее взгляд мечется между Долорес и приоткрытой дверью в ванную, где на раковине остались следы ее неистовой чистки пор.

— Забавно, — говорит Долорес. — Я представляла себе всё иначе.

— Что?

— То, как ты живешь.

Она подходит к балконной двери, толкает ее и выходит наружу.

— Давай здесь поедим.

Лео выносит поднос, накрытый, как она теперь замечает, на двоих, туда, где Долорес смахивает листья со стола и стульев. Всё покрыто тонким слоем пыли. В пустом цветочном горшке туча комаров кружит над лужицей застоявшейся воды. Лео бежит обратно в номер за тряпкой, пользуясь предлогом, чтобы быстро смести мусор и выдернутые волоски с раковины в ванной.

Вернувшись, она застает Долорес сидящей на краю ее постели. Та перебирает в руках отцовскую «Илиаду», поглаживая корешок и тисненую обложку. Листает страницы. Лео смотрит, как та держит книгу, и чувствует через всю комнату невесомость ее пальцев.

Она присаживается рядом с Долорес на кровать. Обе сидят на самом краешке, словно готовые в любую секунду вскочить.

— Это папина, — говорит Лео. Она вглядывается в лицо Долорес, ожидая дежурных извинений или неловкой смены темы. Долорес моргает. Ее ладонь замирает, и Лео кладет собственные пальцы на краешек обложки.

— Он читал ее тебе?

— В некотором роде.

Их руки совсем близко — в сантиметре-двух друг от друга. Лео думает, что каждый человек окружен невидимым ореолом — пространством, куда достают его волоски, где заканчивается его дыхание и воздух согрет его кожей, — и внутри этого ореола они с Долорес сейчас соприкасаются. Она ощущает предчувствие тепла на кончике указательного пальца.

— У моего отца память была как липкая лента. И рассказчиком он был отличным: рассказывал так, будто прямо с листа читал. — Пальцы Долорес розовые, костяшки сбиты. — Забавный мужик. Любил печенку на тосте.

Долорес сжимает ладонь и прижимает ее к груди.

— Пойдем на балкон.

На балконе прятаться труднее: свет пробивается сквозь листву яркими осколками. Лицо Долорес меняется в пляшущих тенях, оставаясь непроницаемым. Она отламывает хлеб пальцами. Не голодная, но желая занять руки, Лео начинает чистить фенхель. Протягивает ломтик Долорес; та берет его, уперев ногу в перекладину стула Лео.

— Мой отец так делает, — замечает Долорес. — Чистит яблоко после ужина.

Лео продолжает срезать волокна с фенхеля. Оса садится ей на руку, теряет интерес и перелетает на подтаявший кусок сыра. В просвете между ветвями видно небо и плывущие по нему облака.

— Мой тоже так делал, — говорит Лео.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, КОГДА трава еще мокра от росы, а воздух напоен жасмином, Лео берет отцовскую «Илиаду» и спускается к бассейну. Одинокий постоялец нарезает круги, рука мерно рассекает бледную воду. Лео позволяет обложке книги распахнуться на коленях. Читает одну страницу, затем следующую, и по мере чтения голос отца отдается в ней, словно эхо в горах.

ЭТО СОВСЕМ НЕ ТА сказка, что она помнит. Когда отец рассказывал эту историю, он всегда начинал с Одиссея.

Прежде чем отправиться под Трою, Ахилл жил под видом женщины на далеком от войн острове. Одиссей был тем, кто нашел его. Он прибыл на остров под видом купца, торгующего шелками и драгоценностями. Пока придворные дамы ахали над товарами, Одиссей затрубил в боевой рог, возвещая о нападении врагов, и обратил женщин в бегство. Лишь один Ахилл изготовился к бою, выхватив из груды украшений воинское копье. «От судьбы не спрячешься, — предупреждал отец. — Ярость уже жила в нем, он не мог не выдать себя».

НЕБОЛЬШУЮ СЦЕНУ СООРУДИЛИ прямо на ступенях церкви, расставив по бокам складные столы и стулья. Всё шаткое, сборное. За жестяной тележкой торговец продает стаканчики со строганым льдом, и Тонино покупает один на двоих с Лео, просит две ложечки и с благородной гордостью бросает: «Сдачи не надо». Они передают сладость друг другу, руки становятся липкими от сиропа. Вокруг еще полно родителей с малышами, перепачканными сиропом, но скоро те разойдутся, и подростки, шныряющие у столов и за сценой, захватят вечер в свои руки.

Тонино опускает тяжелую ладонь Лео на плечо. Лео польщена этим жестом единения, но вскоре ее начинает раздражать жар его руки и неуклюжесть ходьбы в обнимку. Она вздыхает с облегчением, когда он отходит важно похлопать по спинам школьных приятелей, оставив Лео позади с тающим вишневым льдом, капающим на пальцы. За соседним столом курит стайка девчонок помладше, лет пятнадцати, нарочито выставив напоказ худые загорелые ноги. Позор ее измятого бумажного стаканчика кажется грандиозным. Ей безумно хочется вымыть руки.

На сцену поднимается паренек и смущенно бренчит на гитаре перед кучкой матерей, вежливо аплодирующих после каждой песни. Тонино отодвигает стул для Лео и знакомит ее со своими друзьями, многих из которых она и так знает по городку и по агритуризмо, где они помогают ухаживать за территорией. На следующей неделе они собираются на озеро: не хочет ли она с ними? Ей в руку суют фляжку, и она торопится передать ее дальше. Голос поющего парня дает петуха. Снова аплодисменты, виновато-громкие. На озеро она поехать не может: она работает. Ее глаза блуждают по толпе, не находя ничего. Когда фляжка снова оказывается у нее, она делает глоток, потом еще один. Мать оставила Макса дома: он не закончил уроки испанского. Он знал бы, когда говорить и что сказать. Он умеет болтать лишь о пустяках, пока она безуспешно пытается выжать скрытый смысл из каждого пустяка. Они с Тонино ни словом не обмолвились о том вечере у него дома. Парень заканчивает выступление и улепетывает к ближайшему столику, где девичья рука готова утешительно погладить его по затылку.

И тут, прямо у сцены, — безупречный затылок с россыпью родинок: Долорес. Она смеется в лицо девушке с каштановой гривой волос. Говорит руками, каждый жест подчеркивается оранжевым угольком сигареты. Пропала дурацкая безразмерная рубашка, в которой она ходит на работу: вместо нее — свободная сорочка с небрежно закатанными до локтей рукавами. Сердце Лео делает кульбит.

— Это не та американка? Которая в отеле работает? — Тонино проследил за ее взглядом.

— Да, — говорит Лео. Фляжка снова у нее в руке, затем у губ. — Долорес.

Долорес откидывается назад, упираясь плечами в край сцены.

— Правда, она красивая? — спрашивает Лео у Тонино. Она понимает, как жалко и неуверенно должна выглядеть в глазах окружающих — глупая завистливая пустышка, — и ей стыдно за себя такую, и одновременно на миг легко ею быть.

Лицо Тонино мучительно ищет ответ, затем находит компромисс и расплывается в добродушной снисходительности. Он целует Лео в щеку, развеивая ее воображаемую ревность.

— На кой черт мне девка, похожая на пацана? — заявляет он.

— Ха. — Это не смех, а отдельное слово с четкими границами.

— Пойду поздороваюсь с Долорес, — говорит она. — Она тут никого не знает.

Долорес, продолжая курить и улыбаться, выглядит совершенно счастливой.

Лео идет через площадь, мимо пятнадцатилетних девчонок, мимо усталых уходящих семей. Каждый шаг к Долорес приближает миг, когда она, Лео, станет видимой. Долорес всё еще не видит ее. Можно помахать рукой, окликнуть, но тогда лицо Долорес изменится, начнет бессознательно играть на публику, зная, что за ним наблюдают. Она может утратить эту легкую счастливую мину. И в этот миг Лео получит свой ответ. Она не готова, и потому оттягивает неизбежное. Движется с тяжелой решимостью. Кровь тревожно стучит в ушах.

Оказавшись в паре шагов, Лео собирается с духом и зовет Долорес по имени.

— Лео! — Долорес тушит сигарету. — А я тебя искала!

— Я тут с другом пришла.

— А я вот пытаюсь завести друзей, — говорит Долорес. — Только что болтала с девчонкой, которая пятнадцать лет не стриглась.

Лео встает рядом так, чтобы их плечи оказались на одной линии. Руки держит чуть поодаль от тела — трюк из журнала, чтобы они казались тоньше.

— Представь: пятнадцать лет не хотеть изменить в себе ничего.

— Ну, по крайней мере одна ее часть постоянно меняется, растет то есть, — замечает Лео. — Она ни дня не бывает прежней.

— Никто не бывает прежним два дня подряд. Ногти растут на десятую долю миллиметра в день. Волосы — втрое быстрее. Тело переваривает разную еду. Морщинки на лице углубляются.

— Говорят, ногти растут даже после смерти.

— Это не ногти растут, а кожа усыхает, — бойко поправляет Долорес. — После смерти тело сразу начинает уменьшаться. Спешит исчезнуть.

— Пойдем танцевать, — предлагает Лео.

Живая музыка стихла, и из колонок гремят американские поп-хиты, вышедшие из моды пару лет назад. Лео чувствует устойчивость в их знакомых ритмах, отбивающих такт ее собственному пульсу. Долорес танцует рядом в экстазе. Она неизящна, угловата. Кладет ладонь Лео на живот и ведет ее вниз, по изгибу бедра. Ее лицо и шея покрыты жемчужинами пота.

Лео хочется прикоснуться — и она касается. Ее рука скользит по плечу Долорес, по ее шее. Она почти не осознает этого движения. Выбор сделан за нее глубоко внутри ее собственного тела. Тело не раздумывает над желанием — оно сдается ему. Лео — не больше и не меньше, чем порыв ее собственной руки. Она бессильна перед ним. Она не может не выдать себя.

Лео закрывает глаза. На щеке — жар кожи Долорес.

— Ты пьяная? — спрашивает Долорес.

Да.

Опьянение оказалось именно таким, как она боялась: прекрасным.

— Сильно?

— Только душой.

— Пойдем посидим.

— Это несправедливо.

— Что несправедливо?

— Когда я смотрю на тебя, мне вспоминается то, что я и так знаю.

— Пойдем сядем.

Долорес и Лео, покачиваясь, бредут к краю площади, обратно к столу, где курят Тонино с друзьями. Есть один свободный стул, и Долорес усаживает туда Лео, сама пристраиваясь на подлокотник.

— Che hai una paglia? Есть сигарета?

Парень с красноватой бычьей физиономией протягивает Долорес сигарету. Из нагрудного кармана рубашки она достает ядовито-зеленую зажигалку. Это зрелище успокаивает Лео, словно доказательство, улика, тайный знак. Долорес не выпускает зажигалку из пальцев даже после того, как прикурила.

Тонино проводит большим пальцем по спине Лео, и та вздрагивает от прикосновения.

— Sei tutta sudata, ты вся взмокла, — говорит он ей.

Видел ли он их танец? Она вибрирует, она непостижима. Он никогда не поймет ее, в этом она уверена. Волосы Тонино спускаются на шею. За ушами хлопья перхоти.

Долорес вступает в общий разговор, и даже среди незнакомцев, на чужом языке, она шутлива и выразительна. Беседа пестрит байками. Лео не верится, сколько историй у них у всех припасено, как много с ними приключилось даже здесь. Эти события — та драгоценная мелочь, из которой складывается жизнь: мелкие безумства, местные шутки, вечеринки, поцелуи с девчонками. Вещи, легко укладывающиеся в знакомые, уютные формы. Такие истории дают людям почувствовать себя своими. Они не требуют обязательств и паролей.

Лео хочется, чтобы Долорес повернулась к ней. Ей хочется иметь жизнь, позволяющую другим чувствовать себя своими.

Долорес, воздерживаясь от собственных историй, продолжает крутить зажигалку на пальце, и Лео впервые понимает: та, возможно, нервничает. Присмотревшись, она замечает, что парни косятся на Долорес исподлобья. Во взглядах их сквозит снисходительность, почти страх. Эта девчонка с бритой головой и серебряным каффом в ухе для них чужачка. Она в безразмерной рубашке, молчаливая, иностранка, незваная гостья. Она посланница панка, подполья. Она носит их одежду и курит их сигареты. Танцует с их женщинами. Долорес щелкает зажигалкой. Лео рада быть рядом с ней и прижимается еще ближе, упираясь плечом в бедро Долорес. Какое упоение — чувствовать, что плоть там мягкая и податливая под ее нажимом.

А ЕЩЁ ЕСТЬ НЕЖНОСТЬ запястья Долорес, ее щеки. Они ушли с праздника. Время позднее, и всё вокруг кажется гомерически смешным. Лео спотыкается и покачивается, находя поводы врезаться в Долорес. Долорес напевает куплеты о горах. Закидывает руку Лео на плечо и жарко выдыхает слова ей прямо в ухо. Дыхание влажное и настойчивое, и Лео кажется, будто ее ухо уже лежит у нее во рту.

Улицы образуют бесконечный вираж: они вечно огибают углы, пройденная дорога исчезает за спиной, путь впереди скрыт, и они следуют уклону. Глициния свисает низко и душисто, последние огни гаснут в окнах, и за каждым поворотом ночь разворачивается новой тьмой, так что Лео больше не видит лица Долорес и ведома одним лишь осязанием, пока Долорес не замедляет шаг и не прижимается к стене почты, где во второй раз в жизни Лео постигает мудрость собственного тела — ту тайную цель, которую можно назвать интуицией, — и сухо, гибельно касается губами основания шеи Долорес. Она чувствует хлопковый холст рубашки Долорес, выступ ее ключицы и обожает это тоже: прижимается губами сначала к ключице, затем к ямочке под ней, нежной и хрупкой, точно у воробья.

Долорес обнимает Лео за талию. Ее голова запрокидывается назад.

— Звезды, — выдыхает она. — Лео, посмотри на звезды.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, АККУРАТ перед обедом, Долорес затягивает Лео в бельевую кладовку и упоительно целует ее среди связок швабр.

— Это тайна? — спрашивает Лео с надеждой.

Какое блаженство — иметь дверь, которую можно закрыть за собой. Иметь кого-то, кто гладит твою щеку в темноте.

В ЛЮБУЮ СЕКУНДУ ЕЁ может настигнуть дрожь воскресшего удовольствия. Даже самые неприятные хлопоты отступают перед воспоминаниями о нижней губе Долорес, о ее крошечной родинке, о горячем дыхании у уха, всплывающими в памяти во всех красках. Словно осязаемые предметы, имеющие вес. Оттирая плиты и выметая пыль из-под комодов, стоя на четвереньках или сгибаясь над сухой чашей фонтана на террасе, она думает о Долорес, которая работает в соседней комнате и, быть может, думает о ней.

Каждый миг наполнен значением. Каждый миг — это миг, когда она может увидеть Долорес, ощутить ее прикосновение, поймать новое доказательство ее нежности. Там, среди швабр, Долорес поднесла руку Лео к губам и поцеловала ремешок ее часов так, словно тот был естественным и долгожданным продолжением самой Лео. Сколько раз она мечтала об этом? Каждый момент раздваивается: один проживает Лео, а рядом, словно за темным стеклом, другой тайно переживает Долорес.

Лео наконец нашла портал в прошлое. Вернее, способ его удваивать. Снова и снова она прощупывает очертания своих встреч с Долорес, пытаясь взглянуть на них двумя парами глаз. Вспоминает их руки на книге и благодаря микроскопической силе своего внимания обнаруживает новое тепло, перебегавшее между их мизинцами. Долорес в дверном проеме, трепещущая в утреннем свете. Ее великолепное горло, запрокинутое к звездам. Когда эти воспоминания истончаются под ее частым перебором или воображение иссякает, Лео обращает мысли к будущему, искрящемуся обещанием новых наслаждений.

Долорес изучает тело Лео с тем же кропотливым восторгом, какой прежде расточала на пуговицы и бахрому гобеленов. Поцеловав часы Лео в кладовке, она возвращается к ним в тени фруктового сада: расстегивает ремешок, чтобы прижаться губами к белой полоске незагорелой кожи под ним. Бледные следы от лямок топа удостаиваются той же заботы, как и розовые щиколотки, которых Долорес касается так мимолетно — нагибаясь поднять упавшую перчатку, — что Лео кажется, будто она сама это выдумала.

Это похоже на медленное разоблачение. Своими ласками Долорес очерчивает границы того, что Лео прятала от внешнего мира. От солнца и садовой пыли. Белую, не тронутую загаром кожу, похожую на свежевыкопанный корешок. Взгляд Долорес непроницаем, пока она перебирает край рукава Лео между указательным и большим пальцами. На той стороне может таиться что угодно. Лео смотрит в темное стекло и видит лишь отражение собственных желаний.

Она знает, что произойдет, когда Долорес наконец заберется к ней под футболку, но не может вообразить это ощущение или себя внутри него. Не может представить и тело Долорес, и то, что сама захочет с ним сделать. Даже когда Долорес уверенно, отрешенно осыпает ее ласками, Лео обнаруживает, что способна лишь подражать нежности. Она прикасается к Долорес в точности так, как Долорес прикасается к ней. Долорес упоительна на ощупь — крепкая, с мышцами, перекатывающимися под кожей. Лео понятия не имеет, что с этим делать. Наслаждение, которое она испытывает, словно исходит от самой Долорес и не может быть вызвано никем другим или повторено собственной рукой. Когда Долорес грубо прижала ее к швабрам и держала там, пока черенки впивались в спину, Лео могла лишь шептать: «Да, да, не двигайся».

В зеркале ванной сквозь наплывающий пар она разглядывает изгиб шеи и груди. Поворачивается боком и вытягивается так, чтобы живот втянулся, а ребра проступили наружу. Она смотрит на свое лицо как на чужое. В городе зеркала на каждом шагу. В любой момент достаточно поднять глаза, чтобы увидеть собственное отражение в витрине. Здесь же поймать свой образ негде. Часами, целыми днями ее лицо выставлено на всеобщее обозрение, а она понятия не имеет, что на нем отражается. Она трет пемзой локти и пятки, впервые осознавая их текстуру. Трогает себя то тут, то там и следит за выражением лица в стекле. Во всем этом сквозит какая-то плоскость. Она замечает, что расслабила живот — тот слегка нависает складкой посередине, — и торопливо втягивает его обратно.

ОНА РАССМАТРИВАЕТ СВОЁ ЛИЦО в выпуклости стакана, на обороте ложек, в черноте экрана телефона. Оно смутно плывет по медным бокам кастрюль, дробясь на вмятинах. Размывается на глади бассейна. Растягивается в чайной ложке меда. Даже карманное зеркальце, которое она держит между ног, чтобы получше разглядеть фиолетовую приоткрытую плоть, соскальзывает, отражая гримасу собственного испуганного благоговения. Она чувствует одновременно влечение и брезгливость, будто эта ее часть — нечто живое, скользкое, беззащитное, точно слизень, которого непременно нужно потыкать палочкой. Рот отражения разинут. Она отшвыривает зеркальце ногой. В блестящем пластике, кранах, дверных ручках, на лезвии ножа, на плитке и полированных дубовых комодах она ищет свое лицо, которое кривится по краям, мерцает и исчезает.

ПО ТЕЛЕВИЗОРУ ПРОДОЛЖАЮТ КРУТИТЬ Чемпионат мира. К четвертьфиналу между Бразилией и Бельгией нонна Тина готовит подносы с крешентине, смазанными свиным салом и фруктовой горчицей. Семья смотрит матч вместе с гостями на террасе. Поскольку Бразилия и Хорватия уверенно продвигаются навстречу друг другу по турнирной сетке, спор между Максом и Давиде разгорается с новой силой. Давиде, постукивая вейпом по столу, шутит, что на выигрыш купит себе новые легкие, а Макс заявляет, что раскошелится на дизайнерскую сумку. Пузатый телевизор заменили проектором и простыней, и игроки порхают и пикируют, как птицы, над завороженными зрителями. Долорес без особого интереса ковыряет в зубах зубочисткой с бельгийским флажком.

— Не понимаю, как можно тащиться от этого спорта, — ворчит она. — Ничего же не происходит.

— Но может произойти в любую секунду, — возражает Лео.

Раздается дружный рев: бразилец прокидывает мяч между ног бельгийского защитника. Долорес в недоумении:

— Я в упор не вижу того, что видите вы.

— Всё дело в технике, — объясняет Давиде. Другой бразилец бьет по мячу, закручивая его в сторону ворот. — Игрок должен точно знать, куда ударить и какой частью стопы, чтобы мяч полетел куда надо. Случайностей тут нет. Он должен полностью контролировать свое тело — вплоть до мизинца на ноге.

— Это магия, — убеждает Лео. — Классный игрок двигается так, будто видит сквозь время.

Пока футболисты выбиваются из сил на поле, Давиде молится о победе Бразилии, а галдящие дети набивают рты лепешками, Лео учит Долорес видеть. Всякий раз, когда мяч переходит из ног в ноги, Лео чувствует, как предвкушение щекочет затылок. И тут Бельгия забивает. Гол — это и кульминация каждой выверенной передачи, каждого рывка, и нечто совершенно иное. Таймер продолжает тикать, но секунды теперь значат совсем другое. Посреди всеобщего шума Долорес прижимается плечом к плечу Лео. «Смотри, — шепчет Лео, — случилось».

— А ты сам играл? — спрашивает Долорес у поникшего Давиде.

— Он звездой был, — вставляет Виолетта. — На школьных матчах трибуны его имя скандировали.

— Ну, всем нам приходится взрослеть, — отмахивается Давиде.

— Ты нам однажды мяч подарил и пытался научить финтам, — вспоминает Макс.

Давиде хмыкает. Неужели авария, словно ядерный взрыв, стерла круг времени вокруг себя — радиус «до» и «после», — так что Давиде не помнит свой подарок детям и тысячу других мелочей того лета? Отец ненавидел этот чертов мяч.

— И как, был у них потенциал? — интересуется Долорес.

Под столом ее рука находит руку Лео.

— Оба пинали как девчонки.

На экране кадр сменяется бровкой поля, где полузащитник, теперь уже телекомментатор, рассудительно вещает в микрофон.

Смотреть, как этот полузащитник подкручивает мяч в сетку ворот, означало верить в чистый триумф воли. Он бил по мячу так непринужденно, словно лишь подошел и слегка коснулся его, — и мяч взмывал через полполя, завершая длинную параболу у ног другого игрока, чье появление в нужной точке в нужную секунду он предугадал за мгновение до того.

Лео интересно, каково это — заниматься сексом не напротив его тела, а изнутри него. Наверняка человек, обладавший таким самоконтролем, чтобы прошить передачей линию обороны, вложить ровно столько силы, сколько нужно, с идеальной точки на подъеме стопы, так же виртуозно владеет и собственным наслаждением. Жить в ладу с мельчайшими деталями своего тела кажется Лео высшей формой знания. Наблюдая за движением ноги полузащитника, она отчетливо поняла, что в собственной шкуре она лишь жалкий любитель. И остается им до сих пор. Она ничего не знает о своем теле и о том, как извлекать из него радость. Не знает себя настолько, чтобы знать, как наслаждаться другим человеком. Под столом она ведет пальцем по большому пальцу Долорес. Наслаждение ли это? Палец Лео покалывает. Она жаждет подкожного мастерства атлета, способного различать части своего тела и удовлетворение, которое дарит каждая из них. Знающего, иными словами, из чего он сделан.

В ТУСКЛОМ СЕРЕБРЕ БАБУШКИНОГО подноса для завтрака лицо Лео — лишь еще одно мутное пятно. Пыль на портьерах, плесень на душевой занавеске, разводы на простынях — всё это тени проходящих лет. Повсюду время оставляет свои сальные отпечатки. Постояльцы этого не замечают. На изысканно сервированных обеденных столах матовое серебро подтверждает простые, земные прелести деревенского отдыха. В руках же нонны Тины оно выглядит просто старым.

Лео осматривает бабушкину спальню в поисках признаков запустения. Несколько мертвых мух свернулись на подоконнике. Свеча оставила полукруг застывшего воска на комоде. Нонна Тина держит газету «La Gazzetta dello Sport» у самого носа, силясь разглядеть снимок знаменитого футболиста, кривящегося на фоне личного самолета. Весь воротник ее халата усыпан крошками.

— Говорят, Роналду переходит в «Юве», — сообщает она. — У его девки сиськи как дирижабли.

— Не думаю, что они настоящие.

— Никто больше не доволен тем, что имеет. Хотя, надо признать, не всем же даны такие буфера, как у тебя.

— Спасибо, нонна.

Лео берется за поднос и, убедившись, что бабушка углубилась в чтение, нарочно плещет кофе себе на грудь. Выругивается для убедительности.

— Пойду застираю, — бросает она, уже спеша к выходу из комнаты. Прикрыв дверь, она бегло осматривает ванную: помимо привычного беспорядка, никаких признаков дряхлости, запустения или беды. Выуживает клочок волос из ванны, протирает пространство за смесителями. Удовлетворившись увиденным, промокает пятно кофе на футболке и возвращается к бабушке. Демонстративно обмахивает влажное пятно рукой, затем останавливается, боясь переиграть. Нонна Тина хмурится.

— Передай той девчонке, — произносит она, не отрывая глаз от газеты, — что убирать семейные комнаты не нужно.

— Долорес вроде и не убирает наше крыло, — отвечает Лео. Поправляет нож на подносе, тост на тарелке.

— В любом случае мы сами в состоянии убрать собственную грязь.

Нонна Тина переворачивает страницу.

— И еще: у меня пропал крем для кутикулы. Твоя подружка может знать, где он.

— Ладно, — говорит Лео. — Я спрошу.

ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ ЛЕО ШАРЯЩИМ черенком швабры стучит за раковиной и под шкафчиками, пока не выбивает оттуда тюбик крема для кутикулы — нежно-голубой, размером с палец. Она думает поставить его обратно на полку, но не знает внутреннего уклада этой ванной — расположения предметов по частоте и очередности прикосновений — и понятия не имеет, где этот крем должен стоять или где он мог бы правдоподобно затеряться. Возле вазочки с попурри брошена пара резиновых перчаток, в которых нонна Тина держит руки на ночь. Лео прячет крем под ними. И всё это время — пока плитка вдавливает крестики в ее колени — она думает о Долорес, о ее сладком, чуть затхлом запахе нагретого солнцем сена.

ПОДВАЛ ДАЁТ ПЕРЕДЫШКУ ОТ солнца, но от духоты не спасает ничто. «Как в чьей-то подмышке работаем», — жалуется Макс. Долорес обмахивается картонной папкой, рассыпая старые чеки. Макс разговорчивее обычного: ему не терпится показать им свои находки. Лео и Долорес теперь реже спускаются к нему, находя предлоги проводить послеобеденные часы вдвоем, исследуя укромные уголки отеля. Долорес наклоняется собрать чеки. Она сняла рабочую рубашку, и ключицы ее блестят от пота. Лео едва может смотреть на нее — так сильно хочется прикоснуться.

По сути, им нужно оцифровать только документы за последние десять лет, но старые папки куда интереснее. В коробке за 1982 год Макс находит рукописный договор между их дедом и местным фермером об обмене лошади, выигранной в карты. В коробке с лаконичной надписью «События» без указания года Лео находит пластиковые конверты, набитые фотографиями свадеб и приемов, проходивших в отеле на протяжении десятилетий, и пожелтевшие газетные вырезки в файлах: упоминания усадьбы в журналах о путешествиях, списки десяти лучших агроферм. На самом дне стопки лежит статья о подъеме туризма со снимком нонны Тины и ее отца — коренастого усатого мужчины с гордым взглядом, позирующих на крыльце отеля. У нонны Тины длинные волосы, она одета по тогдашней моде: крупные серьги-кольца и кафтан с геометрическим узором. Даже на газетной бумаге ее красота ослепительна. Младенец у нее на бедре щурится в объектив. Подпись гласит: «Семейное дело».

Лео показывает снимок остальным.

— Твоя бабушка выглядит как ресторанная певичка.

— А по натуре — чистый лесоруб.

— Она раньше сама ходила к курятнику и кормила кур зерном прямо с ладони. Считала, что они несут яйца крупнее, если с ними по-доброму, — говорит Макс.

Он протягивает руку и проводит большим пальцем по младенческому личику матери. «Оставь себе», — говорит Лео.

— Моя бабушка свято верит, что ее кошки чуют, когда еда вот-вот испортится. Дает им обнюхивать всё старье из холодильника. — Долорес качает головой. — Доживу до ее лет — наверное, тоже во всякую дичь поверю, чисто чтобы день повеселее шел.

Футболка Лео липнет к спине. Она оттягивает ткань. Нагибается перебрать остатки своей коробки, пальцами сжимая переносицу. Упрямая кость и хрящ кажутся последней твердой вещью в мире, сопротивляющейся этой жаре, в которой всё распухает и тяжелеет. Образы бабушки теснятся в голове. Ее смоляная красота. Очки на кончике носа. Заплесневелые папки пахнут мочой. Лео отталкивает коробку.

— У некоторых животных нос такой чуткий, что они чуют молнию до удара, опухоли, предметы под водой. Запах паники в дыхании и поте. И так далее, и тому подобное, — бормочет Макс, перебирая очередную пачку бумаг.

— Очень умно, Профессор. — Долорес придвигает коробку с событиями к себе между колен, покачивая ногами.

Плечи Макса опускаются, и даже со спины Лео видит, как его губы сжались и побелели — так бывает, когда он изо всех сил сдерживается, чтобы не заговорить. Долорес, ничего не замечая, начинает насвистывать. «Пусть скажет, — думает Лео. Она борется с жаром, ползущим по шее. — Ну давай, скажи». Она отдала Долорес старую отцовскую игру так же наивно и робко, как отдают семейную реликвию — в знак тайного обожания, — а Долорес теперь носит ее на груди как значок, не понимая ее истинной цены. Макс отпинывает свою коробку. Шарит по карманам. Какую бы ценность ни имела эта игра, Макс отказался от нее давным-давно. Лицо Лео пылает. Она готова к ссоре. Если он промолчит — заговорит она.

— Ого. — В голосе Долорес звучит благоговение. Руки ее полны фотографий, глаза горят. Лео закрывает рот, наклоняется, открывает снова.

На снимке нонна Тина — уже постарше, но с теми же черными волосами и миндалевидными глазами, с шелковым цветком на лацкане, руки взметнулись в танце.

— Вот это гулянка, — говорит Долорес. Она опускает фото Лео на колени, открывая следующее под ним: — Макс, иди глянь!

Виолетта на фото — больше не пухлый младенец на руках у матери. В подвенечном платье она исполнена достоинства. Лицо спокойно, сдержанная улыбка приоткрывает зубы. Ее новоиспеченный муж хохочет во весь рот, сверкая обнаженными деснами и безупречными хищными резцами.

— Иди посмотри! — снова зовет Долорес.

Шаги Макса звучат так тихо под грохот пульса в ушах Лео, словно доносятся из другой комнаты.

— Папа. — Она хочет предупредить Макса, но голос звучит с чистым изумлением.

Она берет фото у Долорес за краешки, боясь заляпать глянцевую поверхность. У родителей был официальный свадебный портрет — тот, что стоит дома на пианино: жених и невеста чинно застыли по бокам огромного букета лилий. За последние четыре года Лео смотрела на него так часто и так долго, что перестала по-настоящему видеть отца. Она забыла, как кривились его губы от смеха. Теперь вспомнила. Ей хочется, чтобы Долорес и Макс ушли. То, что они видят на снимке, — не то, этого мало. Она не знает, как объяснить им, на что они должны смотреть на самом деле.

Позади нее тело Макса застыло напряженно, точно у зверя: кости и мышцы сжались в комок, удерживая его от того, чтобы броситься в драку или бежать со всех ног.

— Ты так на него похож, — говорит Долорес Максу. — Просто поразительно. Тебе, наверное, все об этом говорят.

— Не так часто, как ты думаешь, — выдавливает он.

Лео чувствует запах дезодоранта брата — того самого, который она сама одалживает каждое утро. Под нотками гвоздики и мускуса таится запах, отличающий его от любого другого человека и не смываемый ничем. Когда-то она не обратила бы на это внимания, но теперь он больше не пахнет ею.

КОНЕЦ ДНЯ. ОНИ ПЕРЕОДЕВАЮТСЯ в купальники и идут к бассейну. Свет низкий, подернутый дымкой, заливающий всё вокруг синевой: тополя, далекие виноградники, даже тень кролика, притаившегося на газоне. Долорес спрашивает, пойдет ли Лео плавать, но та отказывается, предпочитая продолжить медленное чтение «Илиады». Ее отец делал пометки на полях: мелкий убористый почерк плотными изгибами огибал строфы поэмы. Едва разобрав запись (часто нечто туманное вроде «укротитель коней: сексуальный код»), она находит новые зацепки. Дрожь пера. Смена чернил с синих на черные — следы паузы в чтении, а может, разрыва между годами. Вот он на странице — ее отец. Мерило его жизни. На полях четвертой главы он нацарапал список покупок: морковь, куриные бедрышки, детская смесь, чипсы с уксусом.

В бассейне Долорес и Макс плывут наперегонки от бортика к бортику. Выиграв заплыв, Макс в знак победы пускает струю воды прямо Долорес в лицо. И вот они уже барахтаются, сцепляются руками, их тела скользкие и гибкие, мышцы переплетаются, как канаты, когда оба уходят под воду. Под водой Долорес и ее брат неразличимы. Они извиваются единым существом. Лео думает: знает ли Макс? Видел ли он Лео в подвале, смотревшую на Долорес?

Найдя родительские снимки, Макс вышел подышать, и Долорес пошла следом. К их возвращению Лео успела лишь спрятать фото в карман. Что-то произошло между Долорес и ее братом снаружи. После этого они работали молча. Макс пускает струю воды в сторону Лео, намочив край ее полотенца.

— Levati dai coglioni! Отвали на хрен! — кричит она.

Долорес, выбравшись из бассейна, смотрит с вежливым недоумением. Ее голова усеяна каплями воды. Всё в ней блестит — даже ресницы. Между бровей залегла складка, по которой сбегает тонкая струйка. Лео чувствует неодолимый порыв — почти приказ — потянуться и стереть ее. Позади Долорес Макс дрейфует к дальнему краю бассейна, раскинув руки. Ей кажется, Долорес улыбнулась бы, коснись она ее лица. Вместо этого Лео гладит обложку отцовской книги. Брызги от их возни попали на суперобложку — бисер капель, который, будучи стерт, не оставляет следа.

Долорес опускается на шезлонг рядом с Лео и смотрит на долину, где солнце только начинает клониться к закату — пока еще белое, подернутое дымкой. Через час оно нальется багрянцем. Лео точно знает место, где оно скроется за склоном горы. Знает запах утренней земли и места, где солнце снова покажется сквозь кроны фруктовых деревьев. Она поворачивается рассказать об этом Долорес, чье лицо сделалось задумчивым, почти обиженным. Долорес листает страницы своей книги — «К генеалогии морали», — словно лишь затем, чтобы услышать сухой шелест бумаги. Раньше, когда они переодевались, Лео поддразнила ее насчет этой книги, и Долорес залилась краской до самой груди. Она постукивает томиком Ницше по бедру.

— Мне нужно кое в чем признаться.

— Давай.

Сколько времени Долорес и Макс провели тогда на улице? Десять минут, двадцать? Он мог наговорить ей что угодно.

— Мне было так стыдно, — говорит Долорес, — когда я увидела тебя в том баре.

Макс всё так же дрейфует у края бассейна, притворяясь мертвым. Лео тянется рукой и подцепляет пальцем завязку бикини Долорес.

— Чего тебе стыдиться?

— Было такое чувство, будто у меня весь язык отнялся. Просто вылетел из головы. Будто всего этого года в Италии и не было вовсе.

Долорес приехала в Италию со знанием нескольких дежурных фраз — в основном вопросов. Вопрос — это эсперанто чужака, для которого неведомо всё вокруг. Каждый день в одиночестве, вдали от дома Долорес выходила опрашивать город. Она нанесла Кремону на свою карту по туалетам и капучино — единственному, о чем умела спросить. Не раз она путала слова «направо» и «налево» и бродила вслепую, ведомая лишь слепым оптимизмом. Впрочем, способ изучать город оказался не худшим. Она находила то, о чем и не догадалась бы спросить: кожевенные мастерские, башмачников, коктейльные бары, лавки древностей. Наблюдала за людьми — особенно за стариками. Ей нравилось, как они курят за утренним кофе, нравилась скупость их жестов, казавшихся отдельным языком. Глядя на них, она усвоила правило: пить кофе с молоком только за завтраком, гулять после ужина и доставать, прикуривать и затягиваться сигаретой одним слитным движением. И всё же друзей у нее не было. Обедать в ресторанах одной было слишком неловко, и она перекусывала на ходу. Аппетит угас, тело сжалось. Стоял август, часто стояла такая жара, что она спускала суточные на джелато, заказывая лишь вкусы, чьи названия напоминали английские слова: дыня, шоколад, лимон, фисташка.

В один особенно безветренный день она укрылась в книжном магазине, где книги стояли корешками к стене, так что полки казались оскаленными рядами безымянных бумажных зубов. Нужно было вытащить книгу целиком, чтобы понять, что держишь в руках. Найти нужное было невозможно — лучше было приходить вовсе без конкретного желания. Иметь желание или не иметь его — в этом была вся грань между сюрпризом и разочарованием, думала она, наугад вытягивая один том за другим.

По-итальянски Долорес не могла объяснить свои желания ни себе, ни сонной кудрявой продавщице за прилавком. Долорес бродила между стеллажами, разглядывая чужие названия — по большей части итальянские, а порой и на вовсе незнакомых языках. Многие книги были подержанными и ветхими. На некоторых не было ценников, и оставалось гадать: не забыл ли их кто-то здесь, замаскировав среди других книг-невидимок, различавшихся лишь толщиной и желтизной бумаги. Она переводила названия через телефон — и так приобщилась к совершенно другому итальянскому: непрактичному, витиеватому, вычурному, редко употребляемому. Сидя на корточках в лабиринтах полок, Долорес стала жительницей нового языка.

Рассказывая это, Долорес легко ведет пальцем по запястью Лео.

— Когда я увидела тебя в баре, мне показалось, будто этот год прошел впустую. Во мне остались одни вопросы, — говорит она, — и от них я почувствовала себя такой одинокой.

Небо розовеет, воздух холодит кожу. Постояльцы начинают собираться у парапета.

— Я отвечу на твои вопросы, — говорит Лео, сжимая «Илиаду» в руках.

— Кто были эти старики? Это мафия какая-то?

— Друзья моего отца.

Долорес кивает.

— А что ты сейчас Максу крикнула?

— Сказала, чтоб он от моих яиц отвалил.

СВЕЖЕВЫСТИРАННЫЕ САЛФЕТКИ ОБЖИГАЮТ колени. Они складывают их втрое, затем пополам. Эта работа знакома им так же, как чистка зубов или растирание глаз в конце долгого дня. Поднос с бокалами ждет полировки. Воздух на кухне сухой и пахнет мылом. В детстве они умоляли нонну Тину положить им теплые салфетки на глаза — так, как она делала с их матерью. «Грешно притворяться больными», — ворчала она, но неизменно находила две не совсем кондиционные салфетки и отворачивалась, пока дети утыкались лицами в ткань.

— Какого цвета был твой день? — спрашивает Лео у Макса.

Брат жует воротник футболки. Если скажет «оранжевый», она поймет, что с ним всё в порядке. Он обожал оранжевый в детстве, когда у них не было тайн и они прижимали салфетки к глазам. У него был оранжевый рюкзак, из-за которого отец дразнил его охотником на оленей. Если он назовет оранжевый, она поймет, что они снова заодно.

— Фиолетовый.

Лео кивает. Одна из салфеток растрепалась по краю, и она откладывает ее на ветошь.

— Если б твой день был цветком, то каким?

— Ипомеей.

— Какой именно? Их тысячи видов.

Она смотрит, как Макс замирает, осторожно разглаживая салфетку так, чтобы полоски сошлись. Он под кайфом, она знает. Он поддерживает ее игры, только когда обдолбан.

— Фиолетовой.

— А я сегодня чувствую себя наперстянкой, — говорит Лео.

— Убойно, — хихикает он.

ПО ТИПАЖУ ПОСТОЯЛИЦА не так уж отличается от самой Лео. Те же темные волосы, та же бледность глаз и кожи. Даже рот как у Лео — с легкими печальными ямочками в уголках. И всё же, думает Лео, она ни капли не похожа на эту незнакомку. Нескольких мельчайших различий в пропорциях — чуть уже челюсть, чуть кокетливее ямочки на щеках — оказалось достаточно, чтобы решить всё. Чтобы одна женщина стала красавицей, а другая — Лео, чье лицо создано для того, чтобы его забывали. Тем лучше для этой работы. С ее невыразительным лицом и робкой извиняющейся осанкой Лео способна проскальзывать в номера гостей и столь же бесследно исчезать из их памяти.

Отель подобен замку с привидениями, где невидимые руки непрестанно возвращают пространство к первозданному виду. Помещения и вещи находятся в состоянии вечной подгонки — вечно сдвигаются, выравниваются, создавая иллюзию девственной неизменности, словно постоялица прямо сейчас — единственный человек, чья нога ступала на этот порог, который ждал ее и перестанет существовать в миг ее отъезда. Гости, возвращаясь от бассейна или после вылазки в город, могут заметить смену полотенец и халаты, перевешенные на дверь, но не воспринимают это как вторжение. Не чувствуют они и того, что главное вторжение — они сами, и отель с его призрачной обслугой трудится над тем, чтобы стереть их следы. Отдыхающие столь же внушаемы, как спящие. Словно они попали в сон, чей порядок медленно раскрывается перед ними. Они не сопротивляются этому порядку. Принимают призрачные шорохи на периферии сна. Во сне есть вещи, которые невозможно понять и которые не несут угрозы. Призраки остаются призраками и тают к утру. Лео знает: призрак — это еще и свидетель. Она будет помнить постояльцев, даже когда те постараются забыть ее. Вспомнить лицо горничной — значит вспомнить то, к чему она прикасалась и что видела, вспомнить собственную бренную плоть и ее непрестанные предательства. Понять, что спал лишь для самого себя.

Лео смотрит в лицо красивой гостьи, которая машет рукой в сторону ванной и просит заменить шампунь, и понимает: эта женщина в упор ее не видит. Она не думала о форме рта Лео и о том, похож ли он на ее собственный. Повернувшись к Долорес, Лео чувствует, как ее невидимость удваивается. Румянец заливает шею Долорес и всю ее бритую голову, пока она пожирает взглядом постоялицу, которая, наклоняясь застегнуть сандалию, бросает, что проведет весь день в Трескоре-Бальнеарио.

— Спорим, она сомелье, — говорит Долорес позже, разглядывая бокал со следом лиловой помады, — или занимается импортом.

— Импортом вина?

— Да хоть чего.

Заметила ли Долорес светлые глаза этой женщины? Вспомнилась ли ей Лео так, как сама Лео при виде черных кошек и стриженых парней вспоминает о ней? Долорес осторожно ставит бокал на тележку и натягивает резиновые перчатки.

Они убирают постель снизу доверху: сдирают простыни, потрошат наволочки. Лео перешагивает через туфельки постоялицы и брошенный на ковер покетбук «Госпожи Бовари». Даже вещи этой женщины обладают непринужденной, избыточной красотой. Они словно озарены ее сиянием и несут на себе печать безупречного вкуса. Лео проводит пальцем по предметам на тумбочке: изумрудные серьги, контейнер для линз, алюминиевый тюбик дорогого крема для рук. Пока Долорес вертит в руках брошенный шелковый халат, Лео отвинчивает крышку крема, густо пахнущего сандалом и цитрусом. Запах знаком, хотя она не может вспомнить, откуда. Она растирает каплю по рукам, остатки вбивает пальцами за ушами.

— Спорим, она в разводе, — говорит она. Ставит крем обратно, сдвинув на миллиметр с места. — Спорим, приехала сюда закрутить роман с каким-нибудь знойным фермером.

— Поваляться на сеновале.

Из-под кровати Долорес извлекает испанский веер. С щелчком раскрывает его и обмахивает щеку Лео.

— Может, она танцовщица фламенко, — предполагает Долорес. Медленно опускает веер, его шелковые складки ласкают скулу Лео, ее шею, мелкие бусины и кружево оставляют чуть шероховатый след, похожий на прикосновение языка.

Запах сандала словно заполняет всю душную комнату. Это запах Марлены, понимает Лео. Наверное, все красивые женщины пахнут одинаково — землей, — и потому мужчин тянет к ним неудержимо и гибельно, словно в собственную могилу. Лео никогда не знала наверняка, был ли у отца роман с Марленой или она лишь боялась — а может, втайне надеялась, — что был. Внезапно время сжимается: восемь лет словно не бывали, она снова маленькая девочка, только учащаяся прикасаться одними кончиками пальцев. Мир пахнет в точности так же, только отца больше нет, а рядом стоит Долорес, прижимаясь губами к месту за ухом Лео, где от нее пахнет чужой женщиной, сексом и землей.

— Не смотри так кисло.

— Я просто задумалась, — отвечает Лео. В открытое окно доносится плеск бассейна и шум ветра, колышущего тонкие занавески так, будто они тоже колышутся под водой.

Долорес стягивает блузку с Лео, словно наволочку с подушки. Прикусывает ее щеку, горло, затем, опускаясь ниже, мягкий изгиб бедра, всё время ведя веером вдоль позвоночника Лео и вызывая россыпь мурашек. Лео превратилась в сплошную поверхность, в оголенное осязание. Ее пальцы путаются в пуговицах рубашки Долорес, и на миг всё ее существо сжимается в нажиме мелкого пластика: каждая выемка и ниточка кажутся огромными в ее слепом поиске. Множество вещей происходит одновременно, расширяя миг до предела. А затем остается лишь Долорес: ее рубашка скользит на пол, лицо обнажено и смятенно, словно плод, лопнувший от падения на землю.

Никогда прежде Лео не смотрела в человеческое лицо вот так — когда всё выплеснулось наружу. Желание пробегает по Долорес, искажая ее рот, наполняя влажным блеском глаза. Лео чувствует себя во власти этого взгляда. Она не представляет, что Долорес видит в ее собственном лице — выражение, заставляющее ее потянуться и коснуться большими пальцами уголков глаз Лео.

Веер брошен рядом на постели. Когда руки Долорес опускаются ниже, внутрь, Лео перебирает его вышитый край. Он действительно прекрасен — из сливового шелка. У красивых женщин такие изысканные вещи. Лео чувствует себя овеянной красотой этого веера. Она могла бы быть красивой женщиной, обладай она такой вещью. На секунду ей видится собственное лицо, которое тут же оборачивается лицом той тонкоскулой гостьи, так что, когда Лео вжимается щекой в прохладный матрас или стонет от ласк Долорес, она видит именно лицо гостьи, искаженное наслаждением. В этом нет стыда. Для красивой женщины наслаждение — нечто вроде предначертания.

КОГДА ДЕНЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ И она наконец возвращается в семейные покои, Лео юркает в ванную, где встает под струйку тепловатой воды и оттирает себя мочалкой до красноты. Даже когда она валится на постель, где Виолетта совершает свои вечерние процедуры, она не уверена, что до конца смыла пот и сандал. Лео поражается, как мать не чует перемены, произошедшей с ней — грандиозности знания, в которое она только что вступила. Она похожа на ребенка, который, узнав о гравитации, воображает, будто чувствует ее притяжение с каждым шагом. По крайней мере, на ее лице должна была проступить новая мудрость. Новый блеск в глазах. Она пытается рассмотреть это во фронтальной камере телефона.

— У тебя пятки черные.

Волосы матери заколоты. В такие душные ночи она спит в спортивном топе, и живот ее собирается складками, когда она нагибается смазать пятки бальзамом. В юности Виолетту не поощряли вертеться перед зеркалом: она не была достаточно хороша собой. Вместо этого все амбиции вложили в фортепиано — сначала на скромном пианино в отеле, затем на большом инструменте в церкви. Ее отец настоял на уроках в консерватории и каждую субботу возил ее в Милан утром и обратно в сумерках, пока Виолетта дремала на пассажирском сиденье. Он хотел для дочери судьбы за пределами отеля. Оплатил ей билет в Соединенные Штаты, откуда она так до конца и не вернулась.

— Пол черный, — парирует Лео. Смахивает уведомление от Тонино, который написал ей дважды за день, не смущаясь ее односложными ответами — дежурным «ха» или «e tu?». — Всё в этой дыре разваливается на куски.

— И всё же, — отзывается мать, втирая жирный крем в ладони, — не клади ноги на покрывало.

Виолетта методична: массирует каждый палец, втирает крем в кутикулы. Ее красивые руки пианистки, берущие октаву, — прозрачные, с зелеными прожилками вен, почти растительные. Она усердно трудится над ними, пока Лео наблюдает, покусывая щеку. К этому часу нонна Тина наверняка нашла возвращенный крем для кутикулы. Наверное, подпилила ногти и спрятала руки в перчатки с маслом. Быть может, Виолетта даже помогала ей. Держала перчатки открытыми для материнских рук или ходила следом, гася свет. Руки нонны Тины порой так сильно дрожат, что трудно представить, как она сама справляется с процедурами, когда-то поражавшими Лео своей сложностью.

Да, думает Лео. Ее мать обязана знать. Пусть ее не воспитывали кокеткой, но ей присуще тщеславие болезни — маниакальная забота о себе. Больной человек всегда подозрителен к собственному телу и к чужим. Женщина, боящаяся пустить грязные ноги на кровать, не могла не заметить немощи — и даже грязи — собственной матери.

Сквозь щель в двери слышно, как Макс монотонно начитывает испанские фразы в компьютер: «En el futuro tendrán coches autónomos. Esta invención es importante porque… черт подери». Шлепок ладонью по столу. Макс начинает заново: «En el futuro…» С каждым днем он становится всё худее, словно окончательно исчезает из мира. Его метод лечения — молчание. Болезнь — не мысль: она не становится явью оттого, что ее произнесли вслух. Опухоль может свести в могилу, даже если называть ее родинкой. Душа компании может спиться и вылететь из университета. Может бросить пить таблетки и купить жене норковую шубу, бросив ее на безжизненное тело жены, точно баснословно дорогой брезент. А жена проспит это событие. Пройдет мимо сына, лежащего пластом на диване посреди бела дня, и промолчит. Лео могла бы рассказать матери всё — та, возможно, просто закроет глаза.

Из ящика тумбочки Виолетта достает флакон янтарной настойки и капает несколько капель себе на язык. Лео мутит. Она снова начинает потеть.

Виолетта — единственный ребенок, единственная наследница отеля. Очнувшись от спячки, она вернула себе жизнь — или хотя бы возможность жить. Теперь эти возможности словно снова тают. Когда придет срок, станет ли она заботиться об этой усадьбе? Переплыв океан, сможет ли вернуться в горы, к их замкнутому горизонту, за которым прячется столько света? Требуются годы, целая жизнь, чтобы покинуть место, где ты родился. В сердцевине любой возможности лежит единственный выбор: сказать или скрыть. Остаться или уйти.

ОДНАЖДЫ — ВСЕГО ЛИШЬ ЕДИНОЖДЫ — отец Лео повез их ночевать в отель. Это была сетевая гостиница, старая, почти не изменившаяся, как он рассказывал, с тех пор, как его собственный отец возил его на лыжный курорт. Хотя отец редко говорил о своем детстве, Лео и Макс много раз слышали про ту лыжную вылазку. Про пушистый снег. Про то, как в первый же спуск он врезался в дерево и уцелел лишь благодаря черепашьей скорости, с которой полз со склона. Он даже описал отель (который величал курортом), и завтрак с горячим шоколадом (оказавшимся сиропом в теплом молоке), и отдельную кровать (раскладушку), на которой он, по его словам, видел самые прекрасные сны в своей жизни.

Лео казалось, что она никогда не бывала в столь роскошном месте. Там был вестибюль с круглыми диванами, а в номере кровати щеголяли одинаковыми изголовьями и бельем. Ковролин покрывал пол от стены до стены. Был даже ледогенератор, поразивший Лео своей хрустящей деловитостью. Но генератор льда не впечатлил ее мать, объявившую, что тот кишит бактериями. Она сделала немало заявлений в те выходные: цветастые покрывала безвкусны, ковры в пятнах, матрасы дубовые. Крошечный бесплатный гель для душа вызвал у нее сыпь. Она с недоумением взирала на детей, исследовавших складную гладильную доску.

«Не будьте такими свиньями, — отрезала она. — За вами людям убирать». В день отъезда она заставила их снять всё постельное белье и сложить аккуратной стопкой посреди кровати.

В другой постели, измятой финскими молодоженами, Долорес покусывает Лео под коленями. Матрас податлив. Над головой вентилятор лениво перемешивает воздух, и Лео думает, что тонкая эротика идеальной постели и неспешный шелест лопастей — и есть подлинная роскошь отдыха. К черту закаты. К черту ледогенераторы.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — шепчет Лео.

Долорес, лежа на спине, замирает, затем смыкает ладони Лео вокруг своего горла. Слегка удерживает их там.

Лео пугает эта просьба. Она не понимает, какое отношение это имеет к ней. Кто-то другой наверняка просил об этом Долорес и научил ее просить того же от других. Однажды поселившись, желание вспыхнуло в ней, как пламя. У желания Лео нет истории. Горло Долорес мягкое, податливое под ее ладонями.

— Ты не сделаешь мне больно, — говорит Долорес.

— Сделаю, сделаю.

— Это было бы неплохо.

— Я не могу.

— Ты не обязана.

— Мне кажется, будто я насилую тебя.

— Я сама прошу.

— Не могу, — повторяет Лео. Как завороженный, ее палец нащупывает мягкую впадинку, где для нее бьется пульс Долорес. — В смысле… мне кажется, я этого не хочу.

— Всё нормально. — Долорес приподнимается и проводит языком между грудей Лео. — Делай только то, от чего хорошо тебе.

Лео едва ли знает, от чего. До прикосновений Долорес ее тело было лишь чередой поверхностей, изредка испытывавших скромную радость от травы и ветра, от гладкого совершенства камешков в ладони. Радость от соприкосновения с миром.

Она проводит пальцами по плечам Долорес, очерчивая ключицы, изгиб руки. Спускается к сгибу локтя. Пульс Долорес бьется под кожей. Лео наклоняется, зависая губами над зелеными жилками вен. Долорес пахнет табаком и потом. Ее прозрачные волоски щекочут губы Лео.

— Так хорошо?

— Да. — Голос Долорес превратился в дыхание. — Мне кажется, я умираю.

НОЧЬ ЛАВАНДОВАЯ, ВСЕ звуки приглушены. Белье хлопает на чугунных перилах. Женщина перегибается через балкон, устало затягиваясь сигаретой.

Лео разглядывает окна с зелеными ставнями. Долорес может жить за любым из них. Она говорила Лео, что не раз проходила мимо «La Pisciata» и думала, что бар закрыт насовсем. По утрам и вечерам, на пороге сна, Лео представляет себе Долорес, шагающую босиком по холодному кафельному полу в квартире со штампованным жестяным потолком, как в баре. Долорес редко завтракает в отеле. Лео видит ее обедающей в одиночестве за чужим кухонным столом: она режет ягоды в миску с йогуртом, нож мелькает в ее быстрых, ловких руках. Долорес у проигрывателя. Долорес перед зеркалом. Книги Долорес, выстроенные на подоконнике. Долорес, выходящая на эту самую улицу, щурясь от солнца, отстегивающая велосипед, сверкающий каплями росы.

— Победит Франция, — говорит дон Анцио, когда Лео подходит ближе. — Позорище.

Лео заглядывает в окно бара и сквозь пыльное стекло видит пульсирующий синий свет телевизора, транслирующего полуфинал Чемпионата мира.

— Смотреть не стали?

— Для сердца вредно.

Он цедит граппу из рюмки. Он единственный среди стариков, кто не курит. В его мясистой руке, покрытой печеночными пятнами, рюмка кажется хрупкой, как тюльпан. Он протягивает выпивку в ее сторону, но она отмахивается.

— Ты умная девочка, правильные решения принимаешь.

— Стараюсь.

— А мой сын — вертихвост. Спускает деньги на попугайские рубашки, на цацки. Пьет и теряет человеческий облик.

Вместе они наблюдают за кошкой, свернувшейся под колесом припаркованной «Веспы». Рубашка дона Анцио расстегнута на груди, открывая блестящий амулет. Кепка надвинута низко, так что Лео не видит его глаз.

— Да, — соглашается она. Чувствуя, что вышло неловко, пробует исправить: — Может, он еще изменится.

— Таким вежливым мальчиком был. Всегда целовал нас перед сном.

— Тогда он вам больше нравился?

— Кто знает. — Он допивает рюмку и улыбается: — Думаю, нам с тобой сегодня повезет.

Он сжимает ее плечо. В зубах поблескивает серебро.

ОНА ИГРАЕТ БЛЕСТЯЩЕ. ЕЙ есть что скрывать. Тонино рядом ни о чем не догадывается. Его лицо выдает абсолютно всё, как и рука на ее ноге. Тяжесть его ладони — терпимая боль, вроде ноющего зуба, которая заземляет ее и обостряет внимание. Она знает, что делать. Она холодна и собрана. Мужчины кажутся ей прозрачными. Подобно зверям, они действуют строго сообразно своей природе. Их главный инстинкт — гордыня, и потому они хвастают детьми, своей хитростью и победами. Поднимают ставки лишь для того, чтобы уязвить соседа. Их привязанность грубовата и шита белыми нитками. Когда один смеется, остальные подхватывают хохот, боясь показаться непонятливыми. Они жаждут видеть всё. Лео видит всё. Она обчищает их до нитки.

ПОСЛЕ ИГРЫ ТОНИНО ИДЁТ за ней в переулок. Убирает волосы со лба и прислоняется к стене, чтобы разглядеть ее получше.

— Пойдем ко мне?

Лео качает головой.

— Тогда я завтра поднимусь в отель.

Лео скрещивает руки на груди, глядя в небо. Луна — не более чем бледное пятно.

— Не думаю, что стоит.

«Вот как», — говорит Тонино. Переминается с ноги на ногу. Вытирает лицо рукавом.

— Это потому, что я ростом не вышел?

— Нет.

— Я не останусь здесь навсегда, — заявляет он.

Она чувствует, как кровь отливает от лица. Сердце глухо, бесполезно бьется в груди.

— Я знаю.

— Я не стыжусь своей жизни здесь, — продолжает он, — но я не останусь тут навсегда.

— Хорошо.

— У меня были девушки. Имя моей семьи выбито на часовне.

— Дело правда не в тебе. Вообще не в тебе.

Она тянется коснуться его руки, но он отстраняется. Выходит на мостовую и покачивается там, засунув руки в карманы.

— Значит, дело в том, что ты сама стыдишься? Мне плевать на всё это.

— На что «на всё»?

— На всю эту историю, — он неопределенно машет рукой, — с твоим отцом.

— С его самоубийством, ты хочешь сказать.

— С тем, что он был пьяницей.

Ее рука всё еще протянута между ними, как зависшее предложение.

— Кто сказал, что он был пьяницей?

— Да брось.

— Это твой дядя тебе наплел?

Тонино пожимает плечами.

— Он предупреждал меня, что ты, скорее всего, очень нездоровая девчонка.

— Рада за него, — цедит Лео. Она шагает к велосипеду и на ходу впихивает выигрыш в руки Тонино: — Это за мой счет в баре.

— У тебя есть фишка! — кричит он ей вдогонку, зажав деньги в кулаке. — Когда у тебя хорошая карта, ты втягиваешь нижнюю губу!

УСНУТЬ НЕВОЗМОЖНО. ОНА возвращается к фонтану с отцовской книгой под мышкой и читает при свете телефона. На страницах воины вянут, как маки, ныряют, словно ловцы жемчуга. Смерть не замыкает их в себе, а возвращает миру, его простым радостям, которых они уже никогда не испытают. Она набирает номер Долорес.

— Ты вообще спишь? — спрашивает Долорес.

— Чем занимаешься?

— Медитирую на свой пупок, как обычно.

— Когда гомеровский герой погибает, «смертный конец покрывает его». Для тебя это что-то значит?

— Только то, что у смерти тоже есть начало и середина. Ты в порядке?

— Да.

— И как они умирают?

— Кто?

— Герои в сандалиях.

— Ужасно. Вываливающиеся кишки и всё такое.

— Жесть. — Голос Долорес глуше: видно, легла на спину. — Расскажи.

Лео сползает ниже, прижимаясь щекой к каменному краю чаши.

— Что ты знаешь об Ахилле?

— Почти ничего.

— Он был похож на тебя.

Долорес смеется.

— Он хотел понять, в чем смысл жизни. Зачем всё это. У него было дурное подозрение, что в его жизни есть смысл — настоящий смысл, — а он торчал под Троей, где все спешили умереть из-за какой-то девки.

Пока другие бросались на мечи и гибли под копытами собственных коней, Ахилл сидел у кромки воды и играл в кости. Лежал на песке, чувствуя полное тепло солнца на коже и волны, лижущие пальцы ног. По вечерам он садился ужинать со своими людьми и наслаждался винным румянцем на щеках, поводом хлопнуть друзей по плечам или опустить голову на теплые колени, где чужие руки гладили его волосы. Эти мгновения значили для него больше любых военных трофеев. Ему было не по себе оттого, что другие гибнут, но с другой стороны, думал он, это не моя война.

— Но он ведь всё равно погиб, — зевок Долорес протяжно отдается в трубке. — Ему стрела в пятку попала.

— Да, — говорит Лео. — Он умер ради любви.

Книга захлопнулась у нее на коленях.

— Надо признать, он прекрасно играл на лире.

ОБНАЖЁННАЯ ДОЛОРЕС ОСТАЁТСЯ САМОЙ собой и двигается как обычно. После близости она вытягивается на спине поверх простыней, ее маленькая бледная грудь расплющивается. Изгиб бедер мальчишеский, ноги тонкие, без рельефа мышц, смягченные выгоревшим пушком. В ней есть сонная небрежность. Абсолютное присутствие в моменте — как у детей. Она теребит кисточки на прикроватных лампах или сосок Лео. Словно нет никакой разницы между вещью и живой плотью. Ее прикосновения не требуют ничего, кроме как ощутить сам мир. Когда к тебе прикасаются так, как прикасаются к мебели — привычно, не задумываясь, — для Лео это столь же сладостно, как и всё остальное.

— Почему говорят «зубы на полку» или что у кого-то «зубы длинные»? — размышляет Долорес. Она рассеянно держит ступню Лео в ладонях. В этот номер никто не заселится до завтрашнего вечера. Долорес ласкала Лео не спеша, будто каждый из этих часов принадлежал только им.

— Это про лошадей. У лошадей зубы растут до самой смерти, — говорит Лео. Она вычитала это когда-то в книге. Становится всё труднее выдумывать поводы, чтобы заткнуть тайны мира. Бесконечный запас объяснений Рассеянного Профессора кажется ей теперь фальшивым. Ее поцеловали по-настоящему, и она понимает, как мало поддается расшифровке вся полнота переживания.

— Это как говорят, будто с возрастом нос становится длиннее. На самом деле просто гравитация — годы тянут тебя к земле. — Долорес круговыми движениями гладит пятку Лео. — В Гренландии живет акула, которой, может, уже четыреста лет.

— Думаешь, она всё еще учится?

— Чему?

— Быть акулой.

— По-моему, она сейчас просто огромный слепой булыжник. Окаменелость, которой нужно жрать. Я бы не хотела жить так долго.

— Она пережила всё на свете, — замечает Лео. — Но, наверное, в ее природе заложено просто плыть вперед.

Долорес садится, послеполуденный свет очерчивает длинную линию ее спины. Лео думает, что никогда не узнает ничего столь же доподлинно, как это тело: крупную родинку на ключице Долорес и ее близнеца прямо над лобком. Маленькое темное пятнышко, обладавшее, к восторгу Лео, и текстурой, и вкусом. Долорес убирает руки и складывает их на коленях; лицо ее становится серьезным.

— У меня никто из знакомых не умирал, — говорит она. — Я не умею правильно расспрашивать об этом.

— Тебе и не нужно ни о чем спрашивать.

Лео не знает: сесть ли напротив, глядя Долорес глаза в глаза, или остаться лежать, ожидая следующего прикосновения, способного вернуть ее к жизни. Ее нога кажется тяжелой и холодной.

— Ты делаешь это не из доброты.

— Из чего же тогда?

— Ты знаешь то, чего не знаю я, — говорит Долорес. — Ты понимаешь, что действительно важно, а мне нужно, чтобы кто-то мне это объяснил.

— Однажды и сама узнаешь.

— Я хочу быть готова к этому.

Лео видит, как много это значит для Долорес: всё ее тело натянуто от жажды понимания.

— К этому ничто не может подготовить.

— Каково это?

Голос Долорес звучит приглушенно.

— Смерть? Наверное, она заняла куда больше времени, чем я думала.

В комнате нет теней: свет заливает постель, комод, сухоцветы в вазе. Всё ослепительно ярко и близко. Лео закрывает глаза.

— Не было такого, что вот он был жив — и вдруг умер. Между этим было долгое затишье. Годы, на самом деле.

— Потому что он болел.

Лео знает, какая картина встает перед мысленным взором Долорес: пищащие приборы и шапочки в реанимации, надсадный кашель, желтушные лица, героизм отключения аппарата ИВЛ, последние слова. Она думает — уже не в первый раз — сказать ей правду. Но тогда на смену непременно придут страх и брезгливость. Как и у всех остальных, у Долорес внезапно не останется вопросов.

— Ему просто нечего было сказать. Он перестал впускать мир внутрь себя. — Ее голос врезается в черную тишину. — Казалось, ничто до него не доходит. Всё просто проходило мимо. — Долорес не перебивает. Слова продолжают литься с долгими паузами между ними: — Он ничего не помнил. Ни историй, которые рассказывал нам, ни имен наших друзей. Вечно плутал в аэропортах и не мог найти выход. Думаю, он знал, что конец близок, и эти вещи скоро перестанут быть нужными. Он больше не был тем папой, что раньше.

— От этого было легче?

— Не знаю, — говорит Лео. Она открывает глаза. Долорес всё так же смотрит на нее. — Он всё еще был моим папой, но ему больше ничего не казалось смешным.

Долорес подпирает подбородок ладонью с задумчивым видом, словно решает сложную теорему. Тревога, стянувшая ее брови, кажется, не имеет к Лео никакого отношения. Это не жалость и не страх. Она лишь пытается разглядеть проблему и увидеть за ней ответ.

— Как думаешь, ему было страшно?

— Нет.

Долорес тянется к ней и берет ее за руку.

— А тебе?

Долорес наверняка чувствует, как бьется пульс на ее запястье. Тело Лео неподвижно лежит на простынях, а сердце внутри работает. Комок поднимается к горлу.

— Мне, кажется, стало легче.

Больше не нужно прижиматься ухом к двери ванной, больше никаких пустых взглядов, никаких запоев, никаких возвращений из школы с бегом в его спальню прямо в обуви — лишь бы застать его там, где оставила, в постели. Он больше никогда не покинет квартиру. Незачем запоминать его одежду — оксфордские рубашки, туфли со скошенными каблуками, — когда он выходит за порог. Больше никакого леденящего ужаса. Он никогда не вернется. Он больше никогда не разочарует ее: худшее и лучшее, что могло случиться в ее жизни, уже произошло.

— Может быть, — произносит Долорес, у которой всё еще впереди, — когда он замолчал, он просто пытался приучить вас к тому, что его не будет.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО ЛЕО встречает Долорес у дверей.

— Возьми, — говорит она, протягивая отцовскую «Илиаду». — Я знаю, чем всё закончится.

А заканчивается всё вот чем: Ахилл любил. Его звали Патрокл, и он держал сердце Ахилла на привязи, точно преданного пса. Они были братьями, они были чем-то неизмеримо большим. Носили доспехи друг друга. Когда Ахилл отказался сражаться, Патрокл надел его шлем и панцирь и повел воинов в бой, так что, истекая кровью в пыли, он был скреплен кожей и медью, выкованными по форме тела его возлюбленного.

Ахилл поспешил следом, но опоздал. Он обезумел от горя. Каждый день он пытался убить столько врагов, чтобы вернуть Патрокла к жизни. Его ярость оказалась безграничной: он перерезал глотки коням и выбивал глазные яблоки из черепов людей. Устав от бойни, Ахилл спускался к морю, ложился на песок и красил прибой чужой кровью. Волна смывала кровь, но человек под ней оставался. Он стонал ночами напролет, и его соратники, смущенные этой скорбью, делали вид, будто это лишь вой ветра над морем.

— Ахилл знал, что его ждет, — говорит Лео, держа книгу между ними. — И постарался уйти на смерть на собственных условиях.

Пальцы Долорес бережно лежат на обложке.

— Не пойми меня превратно, — говорит она, — но ты бываешь жутко мрачной.

Она касается губами щеки Лео и шутливо хрустит зубами, будто откусывает яблоко.

КАКОЙ СМЫСЛ УМИРАТЬ за любовь? Любовь — это убежище от времени, а значит, и от смерти. Лео чувствует это сильно, но отвлеченно, словно вычитанную из книги строчку. Язык страсти для нее нов. Ее чувства несут на себе следы чужих мыслей. Они стройны и грандиозны. И кажутся Лео фальшивыми. Она не знает, что значит «любовь» и как этим словом пользоваться. Подлинный язык, как она подозревает, скоро сам родится из Долорес, точно обертон, порожденный гармонией тех самых черт, что делают ее столь особенной и поразительной.

— Ты была права, — признает Долорес. — Смотреть — это главное дело.

День словно создан для этого. Солнце на лице Долорес. Плечо Лео под ее языком. Долорес говорит, что от нее пахнет солью и травой и что она похожа на Елену Троянскую.

— Не мели ерунды, — отмахивается Лео.

Они остановились по пути к курятнику; руки гудят от тяжелых мешков с зерном. Долина распахивается перед ними во всем величии. Всё вокруг кажется готовой метафорой. Привалившись к черному стволу дерева, Лео чувствует себя растроганной почти до слез видом нежных белых корешков, пробившихся сквозь почву, — переплетенных и беззащитных.

«Как ужасно, — думает она со счастливой улыбкой, — стать тем самым человеком, которого я больше всего презирала: тем, кто рад использовать мир как зеркало, искренним и безыскусным».

— Нет, Елена не то, — поправляет Долорес. — Ты ближе к земле. Как одна из тех дев, что живут в реках и деревьях.

— Нимфа.

— Точно. Ты выросла прямо из этой горы и останешься здесь навечно — соблазнять девчонок под кронами тополей.

— Приедешь проведать? — спрашивает Лео.

— Каждое лето. Буду играть тебе на лютне.

Они дотаскивают мешки до курятника, где уже собрались дети поглазеть. Они кукарекают петуху, который важно вышагивает среди несушек, надув синюю грудь. Лео дает каждому ребенку по горсти зерна. «Я слышала, куры перетирают пищу, глотая камни», — говорит Долорес. «Так и есть», — подтверждает Лео. Носком сапога она подталкивает курицу туда, где дети протягивают полные зерна ладошки.

— А ты видела, как им рубят головы? — Долорес даже не понижает голос.

— У меня кишка тонка на такое смотреть, этот запах… Нонна Тина сама рубила, когда была в моем возрасте.

— Я думала, она любит кур.

— Любит.

Долорес качает головой.

— Крепкая старуха, кремень.

Она садится на корточки, протягивая руку погладить пестрое куриное крыло. Макушка ее блестит от солнцезащитного крема. Лео отступает в длинную тень кипариса.

— Каждый год на Феррагосто она сама едет на ферму и выбирает скотину на убой. Корову, иногда свинью. Сама разделывает головы. Сама увидишь.

— К тому времени я уже вернусь в Калифорнию.

— А, — говорит Лео.

Она вздрагивает. Один из детей — мальчуган в круглых очках — машет ей рукой, и она машет в ответ.

— У отца юбилей. Ему шестьдесят исполняется, — объясняет Долорес.

— Понятно.

— Я улетаю десятого.

Две недели. Число плоское, за него не зацепиться, как за отвесную скалу.

— Что дарят людям на шестидесятилетие? — спрашивает она.

Долорес оглядывается через плечо, сощурившись от солнца.

— Телескоп.

МОЛОДЫЕ ДЕРЕВЬЯ ГНУТСЯ от зноя. Трава хрупко хрустит под ногами. Часами они собирают налитые персики — плоть их настолько нежна, что пальцы легко проваливаются сквозь кожицу.

— Останься у меня, в квартире.

Прикосновения Долорес сладки в тени сада. Волосы Лео липнут к ее пальцам, к ее обнаженным, лоснящимся от пота ногам. Стоя на коленях, отказываться бессмысленно.

Вместо того чтобы идти во вторник вечером в «La Pisciata», откуда Лео обычно возвращается далеко за полночь, когда мать уже крепко спит, она останется у Долорес и вернется спозаранку на следующий день — как раз к утренней выпечке хлеба.

Ко вторнику погода портится. Тучи с тяжелым брюхом нависают над горами. Налетает град, барабаня по стеклам. Когда шквал стихает, Лео бежит на улицу набрать ледяных горошин размером с вишневую косточку, чтобы показать бабушке. Нонна Тина восседает на кухонном табурете, наблюдая за чаном с уваривающимися персиками. Всё утро она жалуется на ломоту в суставах.

— Чувствую себя скрипучим стулом, — жалуется она Лео. Она вымочила тряпки в настое ивовой коры с ладаном и обвязала колени. Жует зубок чеснока, деревянной лопаткой соскребая бурлящую массу со стенок чана.

Ветер поднимается снова, сотрясая стекла. Град сыплется дробью. Если к ночи не утихнет, доехать на велосипеде до городка будет непросто.

— Словно казни египетские: сначала пекло, теперь это. Комары отложат личинки в лужи, а следом налетят тучи мошкары. Длань Господня над миром. — Нонна Тина со стоном приподнимает фартук и утирает лоб.

«НЕ СМОТРИ». ДОЛОРЕС берет руку Лео и для верности закрывает ею ее глаза. Властность этого жеста пригвождает Лео к порогу. Звуки торопливой уборки кажутся медленными и доносятся издалека. Лео подглядывает сквозь пальцы: вешалка, где легкие рубашки набросаны поверх тяжелых зимних пальто. За ней — небольшая комната. Высокие окна, черные и приоткрытые. Дождь кончился всего пару часов назад. Что-то теплое тычется ей в ногу, и Лео наклоняется погладить упитанного полосатого кота.

— Это Фаусто, — говорит Долорес. — Тот еще зверюга.

В охапке она несет ворох белья и, увлекая Лео в спальню, быстро швыряет его за дверь шкафа. Комната аскетична и прекрасна: узкая кровать у одной стены, письменный стол у другой. На столе Долорес разложила кучками гигиенические помады, кольца, адвил, ключи, карманные блокноты и мелочь — вещи, лишенные скрытого света. Лео не верится, что предметы, к которым прикасалась Долорес, могут выглядеть столь обыденно. Скрипичный футляр открыт на полу, и внутри инструмент поблескивает из-под бархатного покрывала.

— Это твоя работа?

— Господь с тобой, — отзывается Долорес. — Это Джино. Одно из его менее породистых приобретений. У него их штуки три-четыре. Он настоящий виртуоз. Ты не поверишь, как он играет! Не укладывается в голове, что человек, столь божественно исполняющий Шостаковича, может быть родом из такой дыры. — Долорес краснеет: — Я просто к тому, что кажется невероятным, как великие люди вообще откуда-то берутся.

— Будто их происхождение способно их объяснить.

Лео продолжает оглядывать комнату, пытаясь проникнуть взглядом сквозь немоту вещей. Ладони потеют, и возникает смутное тошнотворное ощущение, будто время утекает сквозь пальцы. Словно проснулся после дневного сна и обнаружил, что весь день прошел мимо.

Низкий стеллаж забит нотными тетрадями и любовными романами, а на самом верху — сердце Лео замирает от узнавания — книги Долорес. Желтые серьезные покетбуки с исчирканными корешками. Сколько раз Долорес, должно быть, распахивала их обложки на коленях, беспечно и радостно, или держала одной рукой, куря у окна. Комната больше не кажется безликой: она сияет присутствием Долорес, самим фактом ее бытия. Долорес — всё еще с румянцем на щеках — берет скрипку со смычком и играет быструю гамму. Морщится, когда последняя нота звучит фальшиво. Повторяет гамму, затем шагает по комнате, перебирая струны пальцами.

— Просто рождение — это такое колоссальное совпадение, нагромождение невероятных случайностей. И я сейчас не про обычную чушь о времени и месте — родиться у конкретных родителей, встретившихся в конкретном баре на почве любви к «Доджерс» или вроде того. Я про космический масштаб.

Долорес скидывает кеды носком о пятку и пинает их под стол, отчего монеты и тюбик крема со звоном летят на пол.

— Что мы оказались на этом куске камня на идеальном расстоянии от звезды — в той самой обитаемой зоне, где возникло химическое чудо жидкой воды, которая миллионы лет сталкивала молекулы, пока не зародилась клеточная жизнь, а клетки стали группироваться и превращаться в организмы, пережившие огонь и потоп, ледниковые периоды и падения метеоритов, и оттуда века трудились, чтобы создать плавники, а из плавников — ноги, а затем руки с их плоскими гибкими ладонями, противопоставленными пальцами и ногтями, растущими на десятую долю миллиметра в сутки…

Всё держится на всем остальном. Даже мошка — это дерзость мироздания. А Паганини — это просто… — Она качает головой.

— Ты рассуждаешь как инженер или психолог: думаешь, всё связано сложной причинно-следственной сетью. Где предел этим объяснениям?

— Ну да. Мне хочется верить, что вещи имеют значение. Что моя жизнь — не просто череда случайных событий. — Смычок покачивается у бедра Долорес, придавая ей развязный вид ковбоя. Она толкает створку окна: — Не против, если я закурю?

Она шарит по столу, не снимая скрипки с плеча.

— Я просто говорю: у всего есть своя причина быть.

— Ты звучишь скорее как священник, чем как профессор.

— Посмотри на эту скрипку, — говорит Долорес, стряхивая пепел за окно. Легкий ветерок кружит по комнате, шевеля страницы книг на тумбочке и край вязаного пледа, свисающего с кровати. — Здесь нет ничего случайного — даже форма резонаторных отверстий, усиливающих звук именно так, а не иначе. У инструмента совершенная телеология. Скрипку невозможно улучшить, и ее не меняли уже почти пятьсот лет. Малейшее отклонение превратит ее в совершенно другую вещь.

— Но человеческая жизнь не механизм, она не создана кем-то. У некоторых пустот нет никакой функции. Это просто дыры. — Лицо Лео пылает. — Можно проследить свою жизнь до первого мига вселенной, но в самом центре этого мига — Большого взрыва, если угодно — лежит неприступная тайна, провал в нашем понимании, и нам нечем его заполнить, и он такой темный и глубокий, что в него не заглянуть. Вот он, предел объяснений. Первопричины нет. А если и есть, нам ее не постичь. Чтобы понять одну крошечную вещь — проследить ее до истока, — придется столкнуться со всем, чего понять невозможно. Чем больше ты хочешь знать о себе, тем меньше способна понять хоть что-то.

— Я не понимаю, о чем ты, — произносит Долорес. — Вообще не понимаю. — Она укладывает скрипку в футляр с мужественно-растерянным видом.

— Я больше не хочу играть в эту игру.

— В какую игру? Мы просто разговариваем.

— Это мысленный эксперимент, а ты принимаешь его за настоящую жизнь. Конечно, десять тысяч песчинок по весу как валун, но когда в твоей жизни что-то по-настоящему меняется — это не песчаный дождик. Это гребаный камень, и он раздавливает тебя в лепешку.

— Ты обувь снимешь? — спрашивает Долорес.

Лео кивает, присаживаясь расшнуровать кроссовки. Она не может смотреть на Долорес. Роняет голову на колено, сильно зажмурившись. Тьма вспыхивает искрами, и Лео знает, что на самом деле ничего не видит — это лишь наваждение, обман чувств, — а когда открывает глаза и комната Долорес медленно проступает из мути, ей кажется, будто над ней сыграли вторую шутку. У ножки стола лежит высохший панцирь кузнечика, подобранный столько недель назад, — перевернутый на спину, растопыривший хрупкие лапки кверху, но всё еще чудом целый.

— Что ты делаешь по утрам? — спрашивает Лео с колотящимся сердцем.

— Что?

— Утром — что ты делаешь первым делом?

— Выключаю будильник.

— А потом?

Лео подбирается ближе к столу, заслоняя телом забытое насекомое от взгляда Долорес. Убедившись, что руки скрыты, она прячет кузнечика в носок своего кроссовка.

— Чищу зубы.

— Прямо из постели идешь в ванную?

Она поворачивается к Долорес, которая то засучивает, то опускает рукав рубашки — озадаченная и сияющая в свете лампы. Пульс Лео замедляется. Она протягивает руку и касается двумя пальцами запястья Долорес.

— Да, и плещу водой в лицо.

— Можно конкретнее?

— Холодной водой. Ополаскиваю лицо ледяной водой. Прямо до перехвата дыхания.

— А потом?

— Господи, Лео, не знаю. Наверное, варю кофе и сажусь на диван. За окном растет дерево с тонкими блестящими листьями. И когда налетает ветер, листья идут такой широкой волной, что становятся похожи на воду, на поверхность моря.

— Для меня это важно, — говорит Лео. — Да, наверное, именно это для меня и важно.

ДОЛОРЕС ОСТАВЛЯЕТ НОЧНИК включенным. «Боишься темноты?» — поддразнивает Лео. «Конечно нет, — отвечает Долорес. — Я хочу видеть тебя».

Их тела словно созданы для этого. Они ласкают друг друга губами и языком.

ОНА ПРОСЫПАЕТСЯ В привычный час. В комнате бледный полумрак. Они спали лицо к лицу, и Лео наблюдает, как мерно приоткрывается и смыкается рот Долорес. Белеют передние зубы. Лео лежит, сложив руки на груди. Ей пора уходить. Тело налито тяжестью наслаждения. Свет, пробивающийся сквозь занавески, ложится на щеку Долорес точно ладонь.

Позже, после звонка будильника и долгих сонных поцелуев, она спрашивает Долорес, собирается ли та умыться.

— Пойдем со мной в душ, — зовет Долорес.

Лео качает головой. Прижимает большой палец к родинке Долорес, просвечивающей сквозь тонкую ткань трусов.

— Я просто посмотрю, — говорит она. — Меня здесь нет.

СЕМЬ ДВАДЦАТЬ. ОНА ПРОБИРАЕТСЯ с заднего двора отеля на террасу, где ранние пташки уже накладывают себе выпечку и фрукты с подносов. Пожилой мужчина просматривает газету, первая сигарета за день тлеет в его пальцах. Семья с маленькими детьми завтракает за соседним столом. Отец уже нацепил панаму в стиле сафари и изучает большую карту, развернутую прямо поверх баночек с джемом. Лео снует между столиками: проверяет кофейники, сгоняет мух с вазочки с нарезанной дыней.

— Ты где была? — спрашивает Макс. Он держит кофейник с эспрессо, только что принесенный с кухни. Глаза припухли, волосы торчат и колышутся на ветру. Когда они в последний раз стояли вот так — глаза в глаза? Они с Долорес вовсе перестали спускаться в подвал, купаются по ночам. Макса они видят лишь за едой, где он почти ничего не ест и смотрит ролики в телефоне. Всё остальное время он отводит взгляд от Лео, словно у нее что-то застряло в зубах.

— Здесь.

— Хлеб никто не испек.

— Я гуляла.

— Выглядишь ужасно, — сообщает он, глядя в пол. — Мама хочет поговорить с тобой.

Лео хватает тарелку и торопливо накладывает кростату и дыню.

— Мне нужно отнести нонне завтрак.

Дверь бабушкиной комнаты разбухла от сырости. В комнате духота, окна наглухо закрыты. Нонна Тина сидит, привалившись к подушкам, одеяло натянуто до самого подбородка. Очки и резиновые перчатки лежат на тумбочке. Волосы еще заплетены в две длинные косы, в которых она спит.

— Ты мать видела?

Лео ставит поднос на покрывало и в этот миг улавливает затхлый плотский запах. Она засовывает пальцы под мышку и нюхает.

— Вспотела как коза. Пойду сполоснусь.

Вода в раковине чуть теплая. Туалетной бумагой она вытирает пот с груди и подмышек, затем, присев на биде, промокает между ног. Прошлая ночь напоминает о себе из каждой поры. Что-то ненасытное проступает на ее лице в зеркале, и она впервые ощущает собственную красоту.

— Господи, — говорит она, выходя обратно в комнату, — ну и духота у тебя.

— Ты мать видела?

Бабушка даже не притронулась к еде. Пряди волос прилипли ко лбу. Простыни всё так же натянуты.

— Ты же сваришься под ними.

— Нет, не надо!

Нонна Тина вцепляется в одеяло, но поздно. Лео замирает, глядя на мокрое пятно, расползающееся по ноге бабушки. Ночная сорочка промокла от мочи там, где облегает бедра.

— Я сейчас всё уберу.

Пятно словно увеличивается, но это лишь комната плывет перед глазами и пот застилает веки.

— Давай встанем. Давай я помогу тебе подняться.

— Не смотри на меня!

Нонна Тина дергается от Лео, задевая рукой мокрую сорочку. Обе вскрикивают; ноги нонны Тины путаются в простынях, открывая всё новые промокшие складки ткани, и смрад заполняет запертую комнату.

— Мама?

Виолетта появляется в дверях со вторым подносом для завтрака. В стакане у нее красуются нарциссы. Мать и дочь, мать и дочь. У всех троих одинаково пойманное выражение лица, одинаковый длинный нос. Виолетта бросается к кровати, отстраняя Лео плечом.

— Выйди вон, Леонора.

Она убирает волосы с лица матери, заправляя их за ухо.

— Леонора, я сказала: выйди!

СКВОЗЬ ЩЕЛЬ В ДВЕРИ она видит, как тень матери колышется на стене. Виолетта наклоняется. Тень изгибается, как ива, как журавль в полете.

— Mamma, stai ferma, мама, не двигайся.

— Perdonami, прости меня.

— Мама.

Ночная рубашка с шелестом падает на пол.

— Aspetta, lasciami, подожди, пусти меня.

— Пожалуйста, не сердись на меня. Не смотри на меня так.

— Не глупи. Я должна смотреть, мама.

— Не снимай их с меня.

— Всё хорошо. Давай.

Кровать скрипит. Тень двоится, вытягивается. Они тяжело поднимаются, сплетясь телами; сильные красивые руки Виолетты держат мать за бока, сжимая немощную плоть. Экзоскелет. Бедра нонны Тины нависают над коленями, подбородок прижат к груди. А затем обе скрываются из виду.

— У тебя отлично получается.

С шумом включается душ, голоса превращаются в бульканье за толщей воды. Лео прижимается щекой к стене коридора. Пытается считать от тридцати назад, но цифры путаются. Она ни за что не может уцепиться. Одежда промокла насквозь от пота. Гул в ушах стоит такой оглушительный, что она не слышит, как смолкает душ. Смотрит, словно в телескоп, как мать ведет нонну Тину обратно к постели: вся сцена кажется грандиозной, далекой и абсолютно беззвучной.

— Лео?

Давиде стоит в конце коридора с курицей, перекинутой через плечо. Ее лицо говорит само за себя. В два шага он оказывается рядом, прижимает ее к себе: одна рука на изгибе шеи, другая закрывает ей глаза.

НА КУХНЕ ОН НАЛИВАЕТ ей стакан холодного молока. Курица без церемоний брошена в раковину. На плите греется кастрюля с водой — ошпарить птицу, чтобы легче было ощипывать перья. Рядом остывает противень с дымящимся хлебом.

Устав стоять со скрещенными руками, Давиде принимается протирать паста-машину, ручки духовки. Чистит лук. Сметает шелуху с пола. Лео цедит молоко, прижимая холодный стакан к виску. Давиде садится на стул рядом. Он настолько огромен, что стул скрипит и прогибается под его весом, а нож и яблоко кажутся игрушечными в его ручищах. Он отрезает дольку яблока и протягивает Лео; когда та отказывается, оставляет ее на столе возле ее стакана.

Когда появляется Виолетта, она идет прямиком к морозилке и засовывает туда голову.

— В этой стране вообще нет льда.

— Мама…

— С себя невозможно смыть эту грязь, — говорит она.

К ДОЛОРЕС ОНА ПРИХОДИТ в дрожи. Ошеломленная, оставляет дверь открытой. Шторы в номере подвязаны, воздух одуряюще пахнет хлором и цитрусом. Долорес только что сняла постельное белье. Простыни вываливаются из ее рук и волочатся по полу, пока она идет закрыть дверь. Лео начинает выкладывать Долорес всё, затем запинается, начинает заново — с событий более ранних, — затем снова смолкает. С чего начинается история человеческой жизни? С рождения? С родителей или дедушек с бабушками? С первых дней Италии и ее бесконечных верениц скрытных, многотерпеливых женщин? С Одиссея? Как далеко назад нужно отмотать, чтобы события оправдали сами себя и не требовали объяснений? Еще до ее рождения кто-то швырнул булыжник в окно, и годы или века спустя он пробил стекло и сшиб Лео с ног. Вот как жизнь обрушилась на нее — сбоку. Долорес ждет с ворохом простыней на коленях. Долорес рассказала бы эту историю лучше, будь это ее жизнь. Она знала бы, как навести порядок в вещах. Лео не находит начала — и потому не говорит Долорес ровным счетом ничего.

Она кладет руки Долорес себе на грудь, на горло. «Пожалуйста, — молит Лео. Она держит свои ладони поверх рук Долорес, то сжимая, то ослабляя хватку — движение, вторящее биению сердца и дыханию легких. — Покажи мне». Ей хочется отдаться во власть чужой силы. Хочется оказаться внутри тела Долорес, ощутить ее мощь изнутри, ее жилистость, непререкаемую власть ее руки. Долорес вглядывается в нее, затем вытягивает палец и надавливает на мягкую плоть под челюстью Лео.

ЛЕЖА НА ПРОСТЫНЯХ, ЛЕО слушает шелест листьев за окном. Металлический вентилятор бесполезно гоняет теплый воздух. Указательным пальцем она гладит лапки кузнечикового панциря, который спрятала в рюкзак, пока Долорес готовилась ко сну. Прикосновение в ладони похоже скорее на поцелуй, чем на вес, — ощущение без субстанции. Размер оболочки и два сложенных зачатка крыльев говорят о том, что это была последняя линька кузнечика, после которой ему суждено было покинуть тело навсегда. Лео жалеет, что не может разглядеть его древний лик в темноте. В соседней комнате Макс спит, ни о чем не ведая.

Тяжелый железный оборот ключа в замке. Она едва успевает сунуть насекомое в ящик тумбочки, как мать опускается на другой край кровати. Виолетта стягивает футболку и брюки, ее спина мягко светится в синеве ночи. Она ложится прямо в белье. Горло Лео перехватывает. За окном стрекочут цикады.

— Ты знала?

— Мама…

Виолетта зажимает глаза ладонями.

— Каких скрытных детей я вырастила.

— Я больше так не уйду. Каждое утро я буду здесь. Я возьму академический отпуск, — голос Лео с надеждой взлетает. — Я останусь здесь с ней.

— Не говори глупостей, Леонора.

— Это моя обязанность.

— Я собираюсь прожить до глубокой старости. Вот тогда я и буду твоей обязанностью. А она — моя мать. Мы просто делаем то, что должны делать друг для друга.

Странно, что ответственность поднимается снизу вверх — от ребенка к родителю, когда должно быть наоборот. Как и все наследственные черты — волевой подбородок, стать, волнистые волосы, — ребенок дорастает до ответственности ровно тогда, когда родители из нее вырастают.

— А как же Макс? — спрашивает Лео. — Ты не можешь просто сорвать его и переехать сюда. Он еще в школе учится.

— От всех этих переживаний у тебя только живот заболит, — сухо отрезает Виолетта.

— Вот поэтому… — Но Лео не может договорить мысль.

— Я не хочу, чтобы ты была моей обязанностью, — говорит она. — Я хочу, чтобы ты была моей матерью.

— Я и есть твоя мать. Может, не тот родитель, которого ты хотела, но единственный, какой у тебя есть.

В правде всегда есть оттенок окончательности. Лео кивает: больше ничего не остается. Лицо Виолетты так близко, что она должна чувствовать это движение, хотя глаза ее всё еще закрыты ладонями.

— Когда будешь готова, ты расскажешь мне всё остальное, — произносит Виолетта.

— Хорошо.

Виолетта поворачивается к ней, их лица на подушке разделяет лишь дыхание. Она гладит Лео по волосам.

— Обещай мне.

— Обещаю.

ЛЕО С ТРУДОМ ОТДИРАЕТ себя от сна. Шатаясь, полуслепая, идет в ванную, смывает корочки с глаз и налет с зубов. В зеркале ее лицо кажется чужим, бесформенным, словно размягченный на солнце воск. Из слива выползает длинноногая мокрица, и Лео прихлопывает ее ладонью.

На раскладушке Макс скинул с себя все одеяла. Он спит в наушниках, и сквозь выпавший вкладыш доносится писк будильника. На подушке мокрое пятно от слюны, а рядом беспечно поблескивает вейп. Мать может проснуться в любую секунду и увидеть. Натягивая шорты и носки, Лео прислушивается к шагам. Бросив еще один взгляд на брата, она возвращается в спальню.

Виолетта еще не вставала. Ее руки сложены под щекой. Лео трясет ее, толкает мать в плечо.

— Пора вставать.

Виолетта что-то бормочет и натягивает подушку на лицо.

— Ну давай же.

Скоро у подножия горы проснется Долорес. Сполоснет лицо ледяной водой. Сядет с чашкой кофе на диван, и за окном листья огромного дерева пойдут для нее широкой волной, как морской прибой. Лео сдергивает простыню с материнских ног. Хлопает в ладоши над ее ухом.

Она дает себе тридцать секунд. Прилив накатывает лишь затем, чтобы отступить. Она снова укрывает мать простыней. Забирает часы и ключи с тумбочки. Закалывает волосы и зашнуровывает кроссовки.

«Вставай», — говорит она Максу, который тихо посапывает, глухой ко всему миру. Лео ждет. Осторожно вытягивает вейп из его полусогнутых пальцев и, присев на корточки, зашвыривает под диван. Трясет его за колено: «Andiamo, dude, погнали, чувак. Новый чертов день начался».

ВОЛОСЫ НОННЫ ТИНЫ РАССЫПАНЫ по подушке — черные, блестящие, непроницаемые, точно вороньи крылья. Они свежерасчесаны, ночная сорочка чистая, завязанная спереди свободным бантом. Макс ставит поднос с завтраком ей на колени и наклоняется поцеловать в обе щеки. Лео делает то же самое. «Он знает?» — шепчет нонна Тина, и Лео качает головой. Виолетта сказала ему лишь, что бабушке нездоровится, опустив подробности. Макс поправляет бабушкино одеяло. Нонна Тина отмахивается.

— Il mio cherubino, херувимчик мой, ты меня в гроб вгонишь! — Она наклоняется отхлебнуть кофе, едва приподнимая чашку с подноса. Макс пристраивается на подоконнике, Лео садится на стул у кровати. Нонна Тина нюхает кофе: — Максимино, сбегай на кухню, принеси мне кубик сахара.

Лео ковыряет дырку в обивке стула. Проще разглядывать обстановку, чем смотреть на бабушку. В комнате навели порядок: следы воска оттерты со стола, мертвые мухи убраны с подоконника. На комоде стопкой сложено свежее белье. Она вперивается взглядом в уродливую картину со святой над кроватью.

— Я нашла свой крем.

— Вот и славно.

У святой нелепо длинная шея и худое лицо, искаженное религиозным экстазом. Возле глаза на холсте маленькая дырочка, отчего кажется, будто святая плачет.

— Зачем она тебе вообще? — спрашивает Лео, кивая на картину. — Мы же в церковь не ходим. И, — добавляет она твердо, — она некрасивая.

— Я знаю, что это ты рылась у меня в ванной.

Молчание Лео служит достаточным ответом. Она расковыряла дыру в стуле, и поролон лезет наружу.

— Не надо было тебе видеть меня такой.

— Мы просто делаем то, что должны делать друг для друга.

— Ты никогда не умела вовремя остановиться. Вечно играла со всякой омерзительной ерундой. Волосы собирала.

— Ты не вызвала у меня отвращения, — врет Лео.

— Когда-нибудь тебе придется научиться позволять людям прятать от тебя свои тайны.

— Вот тебе и доверие к тем, кого любишь, — глухо злится она. Злится на бабушку, на мать, на себя саму, на эту нелепую святую с выколотым глазом.

— Доверяй им в том, что им виднее, что стоит скрыть.

Возвращается Макс с сахарницей в руках. Вместо того чтобы вернуться на подоконник, он забирается на постель и садится по-турецки у ног бабушки. Из кармана вынимает горсть кумкватов, завернутых в салфетку. Предлагает нонне Тине; та отказывается, жалуясь на изжогу.

— Никогда не верьте тем, кто заливает про прелести старения. Все эти знаменитости, феминистки — все они мелют cazzate, чистую чушь. — Нонна Тина снимает миндаль с каши. — Ты даже не помнишь, что тебе только что сказали. Способна говорить лишь о том, что случилось давным-давно.

Макс откидывается назад, голова его сонно клонится к плечу. Нонна Тина протягивает руку и гладит его по голове — раз, другой.

— Я расскажу вам историю, — произносит нонна Тина, продолжая смотреть на Лео. — После того как я родила твою мать, я тяжело заболела. Много недель пролежала в больнице.

— Мама говорила, что родилась в отеле, — вставляет Макс, зевая.

— Да, и именно в этой кровати. Но потом начались осложнения. Я была совсем слаба. Меня перевели в больницу, и я взяла ребенка с собой. Днями напролет она спала у меня на груди. Больше у меня ничего не было. Я в жизни столько дней не проводила в постели. Даже на сносях каждое утро вставала ни свет ни заря печь хлеб. Я с ума сходила, клянусь вам. Просыпалась порой в ужасе, уверенная, что у меня отнялись ноги. Кормление малышки возвращало мне почву под ногами — я снова чувствовала, что у меня есть тело. Твоя мать была спокойным младенцем, никогда не плакала. Медсестры ее обожали. Приходили в палату на перерывах, качали ее, играли в карты. И курили, конечно. Другие были времена.

Кумкваты лежат на простыне возле Макса. Лео тянется и берет один. Перекатывает между пальцами: кожица размягчается, источая горьковатое эфирное масло.

— И все женщины из городка пришли. Школьные подруги, их матери, сестры, кузины, даже монахини. Приходили и каждый день читали по мне розарий у изножья кровати. А золовка моя сидела со мной неотлучно. Рот у нее был лошадиный, но человек она была золотой.

Нонна Тина улыбается Лео.

— Она приносила мне мою косметику. Подкрашивала мне щеки, брови наводила — чтобы я была готова к обходу врача. Доктор заходил и вечно шутил: «Тина, завязывай с румянами, а то как я пойму, что тебе полегчало?»

Луч солнца падает на лик святой, открывая на ее длинной гусиной шее тончайшую золотую цепочку с крошечным крестиком.

КОГДА ЧИАБАТТЫ СФОРМОВАНЫ И оставлены подходить под полотенцем, ягоды перебраны, полы подметены, спелость дынь проверена щелчком, а тяжелые ящики с овощами разгружены, Лео выходит с кофе на крыльцо и садится на нижнюю ступеньку: одна рука греется о кружку, другая теребит сухую траву. Солнце еще прячется за горой, но за последний час небо налилось глубокой, чистой синевой — словно уже наступил полдень, — и вся усадьба искрится росой и светом. Внизу у конюшен появляется Давиде — его резкий силуэт пересекает поле. Она всегда была в этом месте или ждала его.

Так продолжаться не может. Вот что ее мать сказала Давиде, стоя в дверях кухни. Сегодня они перезвонят инвесторам, годами мечтавшим перекупить отель. Обезличить его номера белой краской и подиумными кроватями. И хотя солнце снова взойдет, заливая тем же светом горы, узкие речки и вечные тополя, Лео здесь уже не будет, чтобы это увидеть. Эти воспоминания закостенеют, и когда она вернется, то вернется гостьей. Чужачкой. Тысячи щелей и трещин, замазанных ею за эти годы, будут заделаны профессионалами, ее труд — стерт и завершен. Она снова станет замечать запах воздуха.

Вернувшись на кухню, она застает мать у плиты: та помешивает карамелизующиеся персики в сотейнике. Виолетта двигается с отрешенным усердием лунатика. Блузка застегнута криво, рукав подпален.

МАКС ШАРИТ ПОД ДИВАННЫМИ подушками, за спинкой. Приехав в отель, он разобрал чемодан, разложив футболки, брюки, резинки для волос и носки по ящикам комода, которые теперь распахнуты настежь, их содержимое вывернуто наружу. Лео наблюдает из дверного проема, как он вытряхивает джинсы, а затем — злой, растерянный — складывает их обратно.

— По карманам пошарь, — советует она.

ИНВЕСТОРЫ ПРИЕЗЖАЮТ В ПОНЕДЕЛЬНИК. Лео сразу понимает, что они за люди: по массивным часам на запястьях и по тому, как они жмутся к каменным дорожкам, боясь запачкать кожаные туфли. Один повыше, с квадратной челюстью, а второй, зная это, нарочно вышагивает впереди, стараясь казаться главным. Эта явная слабость натуры успокаивает Лео.

Виолетта сама ведет экскурсию: Давиде наотрез отказался выходить. На ней темно-синее платье с запахом, жемчуг в ушах и на шее. Тем утром она собрала волосы в ракушку, ловко закрепив шпильками. Указывая на фасад легким взмахом руки, она выглядит настоящей концертной пианисткой. Мужчины кивают. Заглядывают в шкафы и за двери. Ни у одного нет ни папок, ни блокнотов, но оба снимают солнечные очки, пожимая руку Лео.

Макс старается не попадаться на глаза. Когда мать ведет гостей осматривать территорию, он выходит к Лео на парапет, и вдвоем они смотрят, как процессия спускается к конюшням.

— Они не сделают предложение, — говорит Лео. — Они ищут вариант наверняка.

— Слишком много кур, — соглашается Макс.

Он тянется к нагрудному карману, затем вспоминает, что там пусто. Опирается на балюстраду.

— Я знаю, что ты мне чего-то не договариваешь, — произносит он.

— Например?

— Сама скажи. — Внизу темное платье матери мелькает на фоне выгоревшей травы. Макс заламывает пальцы: — Нонна умирает?

— Нет.

— А что тогда?

— Если б знала, сказала бы.

— Нет, — отрезает он. — Не сказала бы.

НАЧИНАЕТСЯ ПОДГОТОВКА К ФЕРРАГОСТО. Давиде едет на ферму и выбирает поросенка на убой. Заказывает поддоны с луком, кабачками, клубникой, желтыми сливами. В одно прекрасное утро он является в отель с коробкой вещей и устраивается ночевать в каморке при кухне — тесной клетушке, где хранят старую посуду и мешки с мукой. От инвесторов ни слуху ни духу. Когда лето закончится, Давиде собирается перебраться в хозяйский номер и жить в отеле круглый год. «Эта лошадка еще побегает», — заверяет он всех.

Он привлекает Лео и Долорес к ревизии кухонь и бельевых шкафов. Посылает их из комнаты в комнату с тюбиком герметика — замазывать оконные щели и протекающие раковины. Долорес трудится с огоньком. «Чтоб я сдохла, если позволю превратить это место в „Марриотт“!» — заявляет она. На жаре в номерах пахнет кожей и дезинфекцией. Они работают, распахнув окна и двери настежь.

— С кем был твой первый поцелуй? — спрашивает Долорес.

Лео трет губкой за смесителем, где снова пробило течь. Прошлое лето. Тонино. Ларек с гранитой. Стояла духота, он держал руки сцепленными за спиной, и они поцеловались, как два стебля, накренившихся друг к другу. После он с испуганным лицом пожелал ей удачи в Америке.

— С одним парнем, — отвечает она. — Мы давно дружили.

Долорес кладет мыло в мыльницу.

— Мой первый поцелуй был с парнем по имени Дэниел Кубрик. В «правду или действие» играли. Он в бейсбол играл и вечно носки натягивал до самых колен. Даже в колледж поступать не стал — ушел учиться на буддийского монаха.

Она говорит о нем с нежностью, как о старой прическе. Она всегда будет тепло вспоминать Дэниела Кубрика и его растянутые носки. Будет рассказывать эту историю снова и снова, и с каждым разом в ней будет всё меньше от самого воспоминания и всё больше от самого рассказа. Предвкушение первого поцелуя сменится радостью шепнуть эту байку новому возлюбленному или мечтами о поцелуях грядущих. Первый поцелуй предвещает всё последующее. Он как родной город, к которому ты прикован на всю жизнь. Куда бы ты ни уехал и как бы далеко ни забрался, ты не изменишь место, откуда ты родом.

— И что с ним стало — с твоим старым другом?

Лео пожимает плечами. Выдавливает полоску герметика за кран.

Ее внезапно охватывает желание оказаться рядом с Тонино, взъерошить ему волосы на затылке или щелкнуть по костлявому колену. Быть близкими так, как они были близки до того, как секс встал призраком за каждым жестом и стало невозможно коснуться друг друга без подтекста. Теперь она видит, что всё испортила. Она никогда больше не сможет коснуться его так просто. Секс казался ей дверью в прошлое, но она не возвращалась назад — она перекраивала его заново. Вечера, когда они разбивали гранаты о ступени отеля, дни, проведенные под водой бассейна, дети у загородки конюшни, смотрящие, как Давиде поит новорожденного жеребенка из бутылочки, — теперь Тонино кажется неотъемлемой частью этих картин, хотя прежде был лишь тенью, полустертым профилем на заднем плане. Всю жизнь она будет нести его с собой.

Хотя в открытую дверь в любую секунду может кто-то заглянуть, она касается губами скулы Долорес. Щелкает ее по носу. Этого тоже уже не отменить.

ОНИ ПЫТАЮТСЯ НАЙТИ рифмы в своих жизнях. Дни рождения в боулинге, обжигающая сладость растворимого сока, запах жимолости в ночном воздухе, невыносимая хрупкость бабочки в ладонях. Матери, ахающие над сиренью, — воспоминания столь схожие по текстуре и аромату, что кажутся одним и тем же мгновением. Долорес рассказывает, как выхаживала раненую пчелу на школьном дворе, устроив ей постель из лепестков роз и ромашек в жестяной коробочке от леденцов, и о койотах, встречавшихся по дороге на школьный автобус, — об их жуткой неподвижности и горящих глазах. Как-то раз отец повез ее стрелять из винтовки в поле. Учил водить машину на парковке «ИКЕА». Свой первый и единственный ручной секс она подарила парню на кладбище за домом подруги, пока звуки вечеринки долетали до живых и мертвых. Когда отец забирал ее оттуда, она всю дорогу до дома слушала Брамса.

В Лос-Анджелесе всё прижато к земле — кроме гор, которые вечно кажутся далекими. Там незачем смотреть вверх. Можно прожить всю жизнь, глядя лишь вперед или назад. Слушая эти истории, Лео наполняется нежностью, похожей на чувство утраты. Ей никогда не узнать ту Долорес, что нянчила пчелу в жестянке. Через семь дней Долорес продолжит свой путь вперед, а Лео останется позади, за ее плечом.

Лео, в свою очередь, рассказывает про рыбу. Когда отец вонзил нож ей в глотку, он ополоснул лезвие в реке. Рыбешка была мелкая, есть нечего. Ее бросили обратно в воду. Поднимаясь к машине, он обернулся к Лео, чье дыхание всё еще прерывалось всхлипами: «Знаешь, почему рыбы плавают косяками? Потому что ходить не умеют».

— Мне было лет двенадцать, когда отец повез нас кататься на лыжах. Всё вышло внезапно, но он сказал, что это сюрприз. Всю дорогу в гору он заливал, какой потрясающий отель и как далеко видно со склонов. Когда приехали, велел нам сидеть в машине, пока он берет ключи. Его долго не было. Помню эту синюю тьму, холод в салоне, парковку за стеклом и чужие семьи с лыжами. И я подумала — всерьез подумала, — что папа, наверное, умер где-то внутри гостиницы. А на самом деле для нас просто не было номеров. Он ничего не забронировал.

Долорес убирает волосы со лба Лео. Ее пальцы прохладны, как капли дождя. В открытое окно доносится далекий гул голосов с террасы.

— Через какое-то время он вышел, помахивая ключами в окне. Каким-то чудом выбил номер. Не знаю как. Комната была на первом этаже, и когда мы тащили сумки, то проходили мимо бара. И знаешь, что я думаю? Пока мы сидели в машине, папа просто сидел у стойки и пил. Порции две-три пропустил, точно.

Звенит будильник на телефоне.

— Время вышло.

Они поднимаются. Одеваются. Зашнуровывают кроссовки. Сворачивают простыни и запихивают в мешок для прачечной вместе с сырыми полотенцами и салфеткой, на которой чужая женщина оставила отпечаток своего лица.

ТЕПЕРЬ, УВИДЕВ КОМНАТУ ДОЛОРЕС и подробно изучив ее мебель, подоконники и пыльные полки, фантазии Лео становятся еще изощреннее. Представляя, как Долорес просыпается, она кожей ощущает накрахмаленную наволочку. Слышит противный визг будильника и скрип пяток Долорес по паркету, пока та бредет в ванную. В воображении Лео оживают зеленые краны и шипение ледяной воды, брызжущей в ладони Долорес.

Когда ее собственная мать гремит таблетками, Лео мысленно превращает этот звук в шум открываемой Долорес шторы — чтобы увидеть то самое дерево, из-под которого Лео, уходя, подобрала пару колючих каштанов. Их она хранит в косметичке вместе с окурком и панцирем кузнечика. Ей даже не обязательно на них смотреть: достаточно знать, что они рядом. Словно священные реликвии, они помогают мыслям лететь дальше. Иногда она закрывается в ванной под шум воды, достает эти сокровища и слегка проводит ими по коже. Однажды даже сажает кузнечика себе на лобок, вздрагивая от его невесомой поступи. Сонно смотрит в его мудрый пустой лик. В этой близости есть сладость, и она ласково гладит его по голове, поражаясь тому, как откликается ее тело.

ВСЮ НЕДЕЛЮ БРАТ ХОДИТ раздраженный, потерянный, словно человек, выдернутый из глубокого сна. Говорит односложно, всем своим напряженным видом выражая протест. Аппетит пропал, за общий стол он больше не садится. За стойкой портье рвет и складывает тетрадные листы в крошечные квадратики. В этом есть свое облегчение: он не стал прежним мальчиком с бумажным зоопарком, но он хотя бы очнулся для мира. От чего еще может быть столько злости и муки?

— Он с тобой разговаривает? — шепчет Виолетта. Они с Лео лежат спина к спине, дверь приоткрыта. Время от времени слышен скрип дивана.

— Нет.

— Не говорит, что с ним.

«Тебе придется следить за ним, когда я уеду, — думает Лео. — Смотреть в оба. Не позволять ему пропадать целыми днями в ванной».

— Он же не собака с занозой в лапе.

Собака огрызается, пока не вытащат занозу, а потом возвращается к своей ласковой сути, забыв о боли. Состояние Макса — хроническое. Нет такой занозы, удалив которую, можно вернуть его прежнего.

ДАВИДЕ ВЕЗЁТ НОННУ ТИНУ и Виолетту в Милан на прием к профессору. Нонна Тина по такому случаю облачилась в черное льняное платье и шляпку, подвела тонкие губы помадой. Сидит на заднем сиденье машины Давиде с сумочкой, прижатой к груди. Серпантины она не любит. Над верхней губой выступила полоска пота.

— Всё будет хорошо, — успокаивает Давиде. Похлопывает ее по шее, словно любимую кобылу.

Когда все уехали, а Макс заперся со своим испанским, Лео и Долорес остаются заправлять дневным кофе. День томный, августовский до мозга костей. Лишь стрекот цикад и птичий щебет; небо застыло, утратив глубину и перспективу. Они пьют грушевый лимонад и отгоняют мух от сабайона. На краю террасы вереница муравьев утаскивает крошки от печенья. Они пытаются перегородить им путь камешками, пальцами, кофейными чашечками. Долорес бежит на кухню за пластиковым контейнером.

— Здесь наливают эспрессо благородным донам?

Лео поднимает глаза. Дон Покинтеста возвышается над ней, сминая кепку в руках. Когда она встает, они оказываются глаза в глаза: она даже чуть выше его. Лысина поблескивает под редкими зачесанными прядями.

Она ведет его к столику в тени лимонного дерева.

— Эрнестина дома?

— Мама повезла ее в Милан.

— А-а. — Она наливает ему кофе, кладет крекеры на тарелку. — А ты перестала приходить на игры.

— Ну…

Лео смотрит, как он мажет нутеллу на крекер. Много лет назад она сидела на коленях у отца, пока дон Покинтеста и остальные шумно гоготали и предлагали ей отхлебнуть из их стаканов. Может, они смеялись над ней? Уже тогда он мог знать ее судьбу: «очень нездоровая девчонка».

— Мой племянник — хороший малый, но жизни не понимает. Вкалывать не умеет, в женщинах не смыслит.

Предала ли она Тонино? Они не давали клятв, ничего не обещали. И всё же он доверился ей настолько, чтобы пожелать ее, и тем самым стал уязвим. Она пришла к нему отстраненной и эгоистичной. Она лишь ждала прихода настоящего чувства.

— У вас есть жена?

— Была когда-то, — отвечает он. — Ты бы возвращалась за стол — в следующий вторник или через неделю. Играешь ты неплохо, куда лучше отца.

— А он… — Лео трет глаз. — Он хоть раз выигрывал?

— Ни единого разочка. Он как будто сам позволял нам выворачивать его карманы.

Ей хочется задать еще вопрос, сотню вопросов, но эта новая деталь лишает ее дара речи. Хочется повторить эти слова вслух, просто чтобы услышать их снова. Слова наполняют рот, и она не может даже разомкнуть губы для улыбки. Плотно сжимает их. Прижимает костяшку пальца к уголку глаза, ведет по брови.

— Небось бесился от этого.

— Говорил, что проигравший должен пить за счет заведения.

Долорес выходит из кухни и машет Лео рукой. Садится на корточки с контейнером. Сердце Лео, всё еще взволнованное упоминанием отца, снова пускается вскачь. В это же время на следующей неделе Долорес уже улетит.

— Как думаете, Тонино меня простит?

— Да вряд ли, — дон Покинтеста подносит чашку к губам. — Но жизнь длинная. У тебя ведь есть брат?

Лео кивает.

— Приводи его с собой.

В СЕМЕЙНОМ КРЫЛЕ МАКС задрал углы ковра и отодвинул диван от стены. Его впалая грудь тяжело вздымается.

— Это ты взяла? — набрасывается он на вошедшую Лео.

— Не понимаю, о чем ты.

Клочья пыли и волос летают вдоль плинтусов. Изнанка ковра черна от плесени.

— Мне сегодня про папу рассказали.

Брат фыркает. Выдвигает ящики комода — те болтаются, как расшатанные зубы. Ничего не найдя, он со всей силы бьет кулаком по столешнице, поднимая облако пыли. Волосы взлохмачены, сожжены перекисью — сияющий ореол. Он так вымахал за лето — пока она не смотрела.

— А ты знал…

— Плевать я хотел.

— А ты знал, — продолжает она, — что у древних греков не было слова для синего цвета?

— Лео, это тебе не гребаная игра!

— А греческое слово для желтого, xanthos, родственно слову «быстрый», а еще — «дрожащий».

Макс шагает к ней через комнату.

— Так звали коня Ахилла.

На миг ей кажется, что они сейчас сцепятся, как в детстве. Ей хочется, чтобы он толкнул ее. Хочется ощутить его пульс, напряжение его сердца, его злость. Вейп лежит у нее в кармане. Он нащупал бы его, если б коснулся ее.

Макс проносится мимо. Пинает ее чемодан, рассыпая вещи по черному ковру, и начинает лихорадочно рыться в белье, расстегивая карманы. Разворачивает носки.

— Я знаю, что ты врешь! — кричит он. — Ты врунья!

Он бросается в спальню, и Лео идет следом, глядя, как он выворачивает ящики тумбочек, разбрасывая салфетки, чеки, тюбики крема. Всё это летит на пол, в общую кучу грязи и тлена. Он тянется к ее косметичке.

— Хватит!

Она бросается наперерез, хватает брата за запястья. Косметичка летит в воздух, рассыпая содержимое по ковру: облепленная волосами бритва, пластыри для пор, ночной крем. Свадебное фото родителей. Жемчужная сережка. Окурок Долорес. Панцирь кузнечика мягко падает на ворс. Среди грязного белья и пыли всё это кажется жалким хламом. Макс даже не смотрит под ноги. Отступает назад, закрывая лицо руками. Слышно, как он уходит в гостиную и со скрипом задвигает диван на место. Комок пыли застревает в лапках кузнечика.

ДОЛОРЕС НЕ БЕРЁТ ТРУБКУ. Автоответчик переполнен, и когда раздаются короткие гудки, ночная духота липнет к коже Лео. Она смотрит в разинутый рот сатира, всё так же поросший водорослями, и представляет Долорес, спящую в маленькой белой комнатке. Когда Лео была там, Долорес спала обнаженной, ее тело отливало синевой на простынях. Такой Лео видит ее и сейчас. Труднее вспомнить другое: вкус шеи Долорес, ее податливость. И хотя той ночью Долорес сквозь сон что-то пробормотала ей, Лео не может вспомнить слова. Потребовалось всего несколько дней, чтобы забыть то, что она клялась помнить вечно.

Муравей заползает под край ее шорт. Она даже не знает, что хотела сказать Долорес по телефону: «Мой брат — неандерталец. Какого цвета был твой день? Врачи думают, у бабушки болезнь Паркинсона. Тебе бывает страшно, что если кто-то закрывает за собой дверь, он не просто исчезает из виду, а исчезает навсегда? Я сегодня чувствую себя Рейкьявиком, сплошным фиолетовым цветом».

Свет падает на террасу. Лео отрывает спину от камня фонтана. В кухонном окне видно, как Давиде ставит чайник на плиту. Он вздрагивает, заметив лицо Лео в стекле.

— Нам придется продать лошадей, — говорит он, когда она подходит к стойке. Инвесторы, видно, отказали.

— Куда их отдадут?

— Есть конные базы для туристов. Винодельни. — Он мрачнеет, цедя воздух сквозь зубы: — Лошадь — не прислуга. Она знает, что такое свобода. Даже если всю жизнь на пастбище провела. Она знает.

— Мне жаль.

— Таков порядок вещей.

Он сидит, зацепив ноги за перекладину табурета, подперев подбородок рукой. Лошадь может начать новую жизнь, а человек, просидевший на этом табурете всю жизнь точно так же, — не может.

Чайник закипает со свистом, и Давиде снимает его. Достает две кружки, бросает на дно каждой по ложке сушеной мяты, заливает кипятком. Из другого шкафчика достает пачку крекеров и пакетик мятных леденцов «Пунтини». Ставит всё это перед Лео и ласково треплет ее по затылку.

— Тина в молодости была великолепной наездницей, — Давиде разворачивает леденец. — А Виолетта лошадей не любила. Ей бы только за фортепиано сидеть. Я ей камешки в окно бросал, выманивал поиграть.

— Она нам запрещала верхом садиться, — вспоминает Лео. — Боялась, что покалечимся. Папа вечно говорил: «Пусть падают, Ви. Подумаешь, копытом по башке получат».

Давиде хмыкает. Разглаживает фантик большим пальцем.

— А он в покер играть не умел — ты знала?

Давиде снова хмыкает.

— Это ж каким благородным игроком надо быть, чтобы вечно проигрывать и продолжать играть. Вот как я думаю.

— Ну полно тебе, Лео. Не вешай нос.

— Я и не вешаю. Я весела как птичка.

Указательным пальцем Давиде подгребает плавающие чаинки к краю кружки и выбрасывает.

— Покер — игра удачи и дисциплины.

— Ну, — говорит Лео, вынимая крекер из пачки, — у него ни того ни другого не водилось.

— Ты злишься.

— Я же сказала, что весела.

Крекер кажется пылью во рту.

— Ты имеешь право злиться, — говорит Давиде.

— Ты тоже.

Давиде отмахивается. Та машина, осколки стекла, сияющая дорога. Извинение подступает к горлу и застревает. Ей хочется, чтобы Давиде накричал на нее, назвал ее больной девчонкой. Он кладет леденец ей в ладонь.

— Я считаю, ему крупно повезло жениться на твоей матери. И повезло родиться в большом городе, иметь работу, где можно читать книжки целыми днями.

Во рту всё так же сухо, чай лишь обжег язык.

— Ты говоришь так, будто он был слабаком.

— Нет, — качает головой Давиде. — Я просто говорю, что он не умел распорядиться своими картами.

ЛУГ НАПОЕН СЛАДКИМИ ЗАПАХАМИ сада, навоза и нагретых солнцем персиков. Сезон скоро кончится. Поспеет айва. Давиде в одиночку станет собирать дикие яблоки и яйца в курятнике. Пейзаж поблекнет, затаив новую жизнь. Лео прижимается щекой к земле. Это утро так хрупко, кажется, оно больше никогда не повторится. Она баюкает высохший панцирь в ладонях. Уходя из номера на рассвете, она положила вейп Макса на подлокотник дивана. Не нашла в себе сил ни засунуть его обратно в карман его джинсов, ни оставить себе. Положила так, чтобы он сразу бросался в глаза любому, кто идет из спальни в ванную или из ванной к двери. На самом виду — для того, кто знает, куда смотреть. Первый проснувшийся найдет его. Она стояла в дверях спальни, за спиной спала мать, и сердце колотилось: дело сделано, всё не в моей власти.

— Ты загораешь? — Тень падает на лицо Лео. Девочка лет шести-семи. У ног — корзинка с яйцами, к скорлупе прилипли перышки.

— Да.

Девочка поправляет пышную юбку из розового и сиреневого фатина, открывая полосатые шорты. Плюхается на землю. Ручка корзинки достает ей почти до плеча.

— А мы в школе цыплят в инкубаторе выводили. Инкубатор греет яйца — вот так.

Она складывает ладони лодочкой и дышит в них теплом. Прикладывает ладошку к щеке Лео — кожа девочки влажная.

— Если посветить фонариком на яйцо, внутри видно цыпленка.

— Здорово, — говорит Лео. — У нас весной тоже цыплята бывают. Яйца нужно переворачивать, чтобы птенцы не прилипли к стенкам.

— Я знаю, — деловито заявляет девочка. Переворачивает яйца в корзинке. Затем с сосредоточенным видом выбирает самое маленькое и поднимает к небу — словно солнце способно просветить его насквозь. — По-моему, в этом только желток, — говорит она с легкой грустью.

— Скорее всего.

— Можно подержать?

— Осторожно, — предупреждает Лео и перекладывает панцирь ей на ладонь; девочка поднимает его к самым глазам — плавно и ровно, точно помост, поднимающийся из-под сцены. «Это кузнечик», — говорит Лео и показывает девочке на согнутые лапки и ребристые дыхальца на брюшке, называя каждую деталь.

— А кузнечики несут яйца?

— Да, в конце лета. Откладывают их в землю. Как семена.

На свету отчетливо видна каждая черточка тела кузнечика — вплоть до тончайших прожилок на крыльях, всё еще распахнутых, словно в полете.

— Маленького кузнечика называют нимфой. По мере роста нимфе нужно линять: сбрасывать старую шкурку и отращивать новую.

— А это больно?

— Не знаю, — отвечает Лео. — Кузнечик нам не расскажет.

Пока нимфа растет в новой оболочке — той самой, что станет ее защитой и сохранит ее форму, — она уязвимее всего. Рождение требует такой беззащитной мягкости.

— У тебя тоже всё время растет новая кожа, и тебе ведь не больно, — говорит она. — Ты знала, что кожа — самый большой орган в теле?

— Глупости, самый большой — это сердце.

— Ну ладно, — соглашается Лео.

Девочка гладит пальцем спинку кузнечика, его крылья, крапчатую переднеспинку и похожую на бусину голову, а затем аккуратно кладет насекомое обратно Лео на грудь.

— Мне пора идти, — объявляет она. Одергивает юбку с налипшими травинками и берет корзинку. Смотрит на Лео сверху вниз и хмурится: — А футболка у тебя не очень-то приличная, между прочим.

ЖИЗНЬ КУЗНЕЧИКА ДЛИТСЯ ВСЕГО двенадцать месяцев. Десять из них он проводит в яйце. Затем, если беззащитной нимфе удается спастись от мышей, крыс, землероек, лисиц, пауков и жаб, она достигает взрослого состояния. Через пятнадцать дней наступает половая зрелость. Еще через пятнадцать дней кузнечик погибает. Кузнечики — подотряд Caelifera — существуют на Земле двести пятьдесят миллионов лет. Двести пятьдесят миллионов поколений, каждое толщиной в паутинку. Кузнечик не знает смены времен года. Он знает лишь зной и сочные листья. Единственные перемены, ведомые кузнечику, происходят внутри него самого.

ДОЛОРЕС СКЛАДЫВАЕТ РУБАШКУ ВТРОЕ и перекидывает через руку. Чемодан раскрыт между ними. Внутри ровными стопками уложены туфли-оксфорды и брюки. Она собирает вещи вдумчиво, даже заботливо. Она везла их через полмира, завернутыми в бумагу и ткань. Они, в свою очередь, хранят ее форму. Приезжая на новое место, она тут же распаковывала их — чтобы в любую секунду протянуть руку за книгой или серебряным кольцом и вернуть саму себя.

Эта мысль побуждает Лео коснуться подушки Долорес.

— Хотела бы я увидеть твою комнату дома, — говорит она.

— Да такая же, только барахла больше. Лавовая лампа есть.

Долорес аккуратно выворачивает носок налицо.

Рюкзак Лео прислонен к стене. В передний карман она сунула высохшего кузнечика. Она собирается вернуть его на место — ждет лишь, пока Долорес выйдет из комнаты. Долорес, наверное, и не заметила пропажи. Кончики листьев у цветов в квартире пожелтели: она вечно забывает их поливать.

— Мы с Максом на двухъярусной кровати спали. Из-за бардака пола видно не было.

Скоро и Лео придется собирать собственный чемодан. Она упакует городскую одежду, книги, зимнее пальто с дырявым карманом и повезет их на Средний Запад, который во время ознакомительной поездки не напомнил ей ни одно место на свете. Земля там простиралась без края. Стоял февраль, и снег отражал синеву неба, словно зеркало. Вещам из дома, всей ее прошлой жизни словно не находилось места в этой вымершей белой пустыне.

Долорес лезет под стол за упавшей книгой. Вот если б она вышла на минутку, Лео положила бы кузнечика туда. Бережно опустила бы на бок.

— Мой отец помешан на чистоте. В детстве вечно застилал сиденья в машине брезентом, — рассказывает Долорес, постукивая книгой по руке. — Есть в салоне, понятное дело, запрещалось. Но однажды мы ехали с рынка, и спелые вишни так и подмигивали мне из лукошка. Я не удержалась. Но была проблема: я не знала, куда девать косточки. Я была в платье без карманов. Окно открыть нельзя. И я стала их глотать.

Она забирается на постель и ложится рядом с Лео.

— Потом мне неделями снились кошмары. Будто косточки тяжелеют в животе, разбухают, руки-ноги вытягиваются, и я чувствую, как что-то рвется наружу из горла. Пальцы удлиняются и покрываются листьями, и я вижу без глаз во все стороны сразу.

— Жутковато.

— Только в первую секунду, а потом это было прекрасно. Тело стало таким сильным, небо — таким близким.

В комнате стоит густая духота. Ноги у обеих обнажены.

— Мне однажды приснилось, будто ты сняла рубашку, а вместо груди у тебя дыра.

— Ты была голой?

— Нет. У меня ноги поросли шерстью.

— Какая жалость.

— Как думаешь, что это значило? Стать деревом.

— Мне было десять лет. Я могла стать кем угодно — почему бы не деревом?

Долорес легко ведет ладонью по бедру Лео. От этого невесомого прикосновения она чувствует себя обнаженной, словно между ней и комнатой, ночным воздухом нет никаких границ — будто всё это находится прямо у нее под кожей.

— В детстве папа лежал в реабилитационном центре на севере штата. Писал нам письма и присылал желуди. В письмах рассказывал про реку, в которой купается, какая она прозрачная. Мне снилось, как я встречаю его у этой реки. Он берет меня в воду, и мы плывем по течению вместе. Плывем и плывем без конца.

Ему запрещалось покидать территорию. Должно быть, он собирал желуди, нарезая круги по двору. — Лео улыбается. В его лжи было столько щедрости — целый выдуманный мир. Она обожала те желуди: — Никакой реки не было.

— Он там и умер?

Лео садится на постели.

— Кто тебе сказал?

— Макс.

— Нет, — отрезает Лео. — Он умер в другом месте.

— Я не знала, что это тайна.

— И не должна была быть. — Рука Долорес замерла. Вещи исчезли с подоконника. Комната неуютна. Всё белое — даже стены: — Что еще Макс наплел?

Долорес говорит «повесился» с вопросительной интонацией, словно сомневаясь в самом слове. Вопрос касается лишь формулировки. То, что произошло, произошло — твердо и непреложно, как камень. Она продолжает говорить, а Лео уносит прочь — к размытому краю мира.

— Он сказал, что твой отец был здоровяком, громко хохотал и был страшно волосатым — еще пошутил по этому поводу. Сказал, что он много пил, угнал машину и разбил ее. Что шерсть у него на груди была как свитер — так Макс выразился. И что отец каждое утро собирал вам ланчи в школу — один и тот же сэндвич с арахисовым маслом каждый божий день.

— Да, — выдыхает Лео. — Так всё и было.

ВВЕРХ НА ГОРУ. МИМО мерцающего огнями городка, призрачной церкви, гулкого чугунного боя часов. Мужчины, режущиеся в брисколу, влюбленные у фонтана. Двое мальчишек на корточках у черной мостовой: их испуганные глаза вспыхивают фосфором в свете фар. Закрытые овощные лавки, внешняя стена. Всё мчится, смазывается, распадается на части. Кипарисы царапают ночь. Лишь звезды остаются невозмутимы. Лео горит изнутри, почти ослепшая. Она мчит за созвездием Скорпиона по небу.

Макс не спит: в одной руке телефон, в другой мигает вейп. Он поднимает голову, когда она швыряет рюкзак в стену.

— Ты разболтал Долорес про сэндвичи с арахисовым маслом. — Он даже обувь не снял. За лето подошвы истерлись до дыр, сквозь резину виднеется большой палец. — Ты рассказал ей про папу!

— Да.

Орать мало. Она вырывает вейп у него из руки и тоже швыряет в стену. «Ты с дуба рухнула?» — орет Макс. Лео толкает его в грудь. Упирается ладонями прямо в сердце и толкает со всей силы. Это восхитительно! Макс хватает сестру за руки, пытаясь прижать их к бокам, и вот они уже сцепились, и Лео бьется, как пойманная рыба, вырываясь из хватки брата. Сила в его локте, опускающемся ей на плечо, в его подножке — и оба с грохотом валятся на пол. Лео первой берет верх и седлает его, но, оказавшись сверху, не знает, что делать дальше. На секунду пальцы смыкаются на его горле. Она не может удержать брата — понимает она. Ни руками, ни всем телом. Его тонкая талия извивается у нее между ног.

— Всё это время, — задыхается она, удерживая брата под собой, — ты вел себя так, будто он и не умирал вовсе! Будто его вообще никогда не существовало! А сам взял и разболтал ей! Ей рассказал!

Внезапно Макс обмякает. Перестает бороться.

— Я знаю про вас двоих, — говорит Макс. Взгляд его ясен. Взгляд мертвеца: — Когда ты перестала разговаривать со мной? Когда мы стали прятать друг от друга секреты?

— Ты его терпеть не мог! — кричит Лео. — Ты его стыдился!

— Да, — отзывается Макс. — Но он всё равно был моим отцом.

Его покорность бесит ее. Ей хочется, чтобы он снова укусил ее. Сбросил с себя. Ночь задыхается без воздуха.

— Он пугал меня. Я никогда не знал, в каком он будет виде.

— Он не был таким! — срывается она на крик. — Он не был каким-то проклятием в нашей жизни! Он не был жестоким!

— У него было дурацкое чувство юмора. Он мог быть задирой. Терпения в нем не было ни на грош. По-моему, чужих детей он любил больше. И тебя любил больше.

— Макс…

Он поднимает руку, но лишь затем, чтобы утереть нос. Голос звучит тихо:

— Я бы не смог так, как ты: врать за него. Однажды он свалился мертвецки пьяным, а ты сделала вид, будто он спит. Я ревел белугой, а ты звала меня играть в «обойди тролля на цыпочках».

Она смертельно устала. Течение вынесло ее к устью. Вода течет, пока есть русло или пока не кончится сама вода. Она сползает с Макса и ложится рядом на ковер. Складывает руки на животе.

— По-моему, мы больше нравились ему младенцами, — произносит она.

— Скорее всего. Мы тогда ничего не понимали.

— Я даже не знаю, какое у него было любимое кино. Мне и в голову не пришло спросить, — говорит она. — Я прочла все эти книги, его книги. И никогда не смогу обсудить их с ним.

Макс поворачивает к ней голову. На щеке у него ямочка — его собственная, неповторимая.

— По-моему, он пустил слезу на «Волшебнике страны Оз», — вспоминает он.

— На этом фильме все ревут.

— Да он и не отличался особо от остальных.

ОНИ НЕ СЛЫШАТ, КАК возвращается мать. Спят одетыми, лицо к лицу. К утру сны забываются.

ОНИ ВСТРЕЧАЮТСЯ НА КРЫЛЬЦЕ. В суматохе сборов Долорес забыла подровнять стрижку. Округлость ее черепа покрыта темным бархатистым пушком, точно у ягненка. Рубашка взмокла на плечах до прозрачности.

— Макс знает про нас.

— Он разозлился?

— Только на то, что я сама ему не сказала.

Долорес скидывает сумку с плеча, роется в ней и достает «Илиаду», которую Лео отдала ей столько недель назад.

— Я не могу ее оставить.

Шнурок на ее кроссовке развязался. Лео наклоняется завязать его. Держит тонкую щиколотку Долорес в ладонях.

— Ты прочла?

— Я не знаю, какой урок из этого извлечь, — признается Долорес. — Мне стало жутко грустно. Ни один из них не смог убежать от самого себя.

— У Ахилла ведь был сын — Неоптолем. Еще до того, как он попал под Трою, все твердили, что он прирожденный убийца. Чушь. Когда он родился, он был просто младенцем, как и все остальные.

Лео поднимает глаза на Долорес, чей взгляд устремлен в небо.

— Я так любила те желуди, что присылал папа. Потеряла их потом, даже не помню когда, — говорит она ей.

— Когда я только приехала сюда, здесь был высохший панцирь кузнечика. Не знаю, помнишь ли ты. Ты помогла мне очистить его от пыли. Была такой осторожной, едва касалась. У меня все волоски на затылке дыбом встали — будто ты ко мне прикасалась. Я хотела вернуть его тебе, но не могу найти. Хотела оставить тебе что-то на память обо мне.

Когда Лео швырнула рюкзак в стену, тонкие лапки кузнечика переломались от удара. Перекатывая смятый экзоскелет на ладони, Лео почувствовала, что целая жизнь ушла от нее в то мгновение. Ничто во времени нельзя вернуть назад. Река, пробивая свой бесконечный путь, оставляет наносы, и из этой толщи камня и ила складывается новый берег. Река изгибается. Ее русло меняется навсегда. Чтобы течь дальше, река должна меняться. Вернуть кузнечика невозможно: тот поворот реки она проскочила, даже не заметив.

— Сделай для меня кое-что другое.

Она склоняется. Прижимается губами к щиколотке Долорес, отдающей солью и несгибаемой.

ДОЛОРЕС ЗАМОРАЖИВАЕТ ЕЙ МОЧКИ бутылкой граппы из морозилки. Они одолжили швейную иглу у нонны Тины и продезинфицировали тем самым изопропиловым спиртом, которым Лео пару часов назад чистила раковину. Долорес прижимает яблочную дольку позади уха Лео.

Лицо ее светится предельной сосредоточенностью. Это внимание художника — чистое, благоговейное. Такой она склоняется над горячими утюгами в мастерской, смачивая податливое дерево, которое нужно бережно убедить принять новую форму.

— Сделай глубокий вдох. А когда скажу — выдыхай.

Игла проскальзывает сквозь мочку. Лео чувствует, как плоть расступается, уступая дорогу. Долорес продевает в прокол одну из своих сережек.

— Хорошо. Теперь второе.

НОННА ТИНА ДОВЕРЯЕТ СОСТАВЛЕНИЕ букетов Долорес, которая, низко склонившись, касается щекой щеки старухи.

Ее руки полны чертополоха и львиного зева, пока они переходят из номера в номер. Они раздеваются на голой постели, и даже от груди Долорес пахнет эвкалиптом. Пока Лео пакует белье, Долорес колдует над цветами в вазах. Поправляет стебли тут и там. У нее есть врожденное чувство прекрасного, верного. Завтра в это же время Долорес уже будет в автобусе на Милан. Лео в одиночестве станет сметать лепестки с комодов.

Они молчат, подходя к последней комнате. «Подожди», — просит Лео у двери, но не находит повода задержаться в коридоре. «Подожди». Долорес касается ее плеча. Открывает дверь. Когда ванная вымыта, шторы подвязаны, простыни заправлены и натянуты, Долорес наливает воду в дерутскую вазу и бережно начинает расставлять цветы.

— Я тут думала об Одиссее, — говорит она.

— И что о нем?

— Он единственный в поэме, кто понимает, что у него есть свобода воли. Остальные просто делают то, что им велено.

Долорес поворачивает вазу, склонив голову набок.

— Помнишь, когда Одиссей приходит к Ахиллу уговаривать его вернуться на войну? Он внушает Ахиллу, что тот не найдет покоя, если его друзья погибнут. Пугает его возможностью выбрать собственную жизнь. Заставляет поверить, что смерть — лучший удел, чем горечь утраты.

— И он прав. Для Ахилла нет утешения — только ярость.

— И всё же ярость — это еще не конец жизни. На, подержи. — Долорес вынимает веточку вероники и протягивает Лео. — К тому же для Ахилла всё могло сложиться иначе. Он мог не послушать его.

Лео подносит веронику к носу, обдумывая эти слова. Цветок почти не пахнет, нежные лепестки еще закрыты.

— К чему ты клонишь?

Долорес расправляет листья эвкалипта, взбивает шапки олеандра.

— Знаешь, как балерин учат крутить фуэте? Им велят выбрать точку на стене и держаться за нее взглядом как за якорь. Пока смотришь на эту точку, держишь равновесие. Вот что значит жить по чужим правилам. Это дает устойчивость, но намертво приковывает к месту.

Наконец Долорес выравнивает вазу и отступает на шаг. Работа закончена. Комната замерла, каждая вещь на своем месте.

Лео садится на край кровати, одеяло сминается под ней. Что-то трепещет в горле. Она снова пытается вдохнуть аромат вероники. Вот он: слабый травянистый запах, мягкий и сладкий, как луг. Долорес убирает губки и спреи, готовясь катить тележку в подсобку.

— Наверное, эти стоит выбросить, — говорит она, глядя на свои резиновые перчатки.

— Ахилл выбрал смерть, потому что потерял единственного человека, ради которого стоило жить, — произносит Лео. — Даже если живешь по собственному разумению, ты всё равно связан с другими людьми. Ты всё равно бежишь в парном забеге со связанными ногами.

— То есть мы все стреножены, по сути.

— Зато есть с кем ковылять рядом.

По дороге домой Одиссей встретил Ахилла в Аиде. Что должен был чувствовать Одиссей, видя старого друга в царстве мертвых? Что должен был думать Ахилл, глядя на него — живого, отправившего столько людей на погибель? Пройдя через всё, Одиссей стоял перед ним и рыдал.

В любви и на войне все средства хороши, сказал ему Ахилл, но куда лучше любить свою жизнь — какой бы скромной она ни была, — чем растрачивать ее на войну. Если б я мог прожить всё заново, сказал Ахилл, я завел бы себе ферму с курами и верным псом и каждое утро встречал бы восход солнца над морем. Я пахал бы землю, пока не заноют мышцы, и чувствовал бы усталость от того, что создал что-то своими руками и довел до конца. Я спал бы на мягком тюфяке рядом с любимым человеком, старился бы, переживал из-за залысин и печеночных пятен и из-за того, что вены на ногах похожи на червей; и мне наверняка наскучили бы карты, наскучила бы земля, наскучило бы солнце, сверкающее над морем, и я мечтал бы о великих подвигах — но у меня была бы моя жизнь. Вот что сказал Ахилл.

— И для Одиссея всё могло бы сложиться иначе. Он мог бы послушать его. Но с другой стороны, — говорит Лео Долорес, — он уже отдал ту жизнь.

— Не совсем, — возражает Долорес. — Он лишь думал, что отдал.

ОНИ СПУСКАЮТСЯ К ПАСТБИЩУ. Закатное солнце ласкает траву. Горы кажутся выпуклыми, близкими. Постояльцы собираются на террасах, птицы — в ветвях. Стрижи и завирушки уже подают голоса, листва шумит над тропой к конюшне. Долорес пытается присвистывать в такт. Тени ветвей лежат на ней, словно вуаль.

В конюшне они кормят лошадей морковью из ведра. Долорес робеет перед их жующими мордами и мускулистыми шеями. «Они какие-то слишком на виду, — шепчет она Лео, пока та ведет ее ладонь по храпу солового мерина. — Видно каждую жилочку, как они устроены».

— А есть зверь честнее? — спрашивает Лео.

Кузнечик спрятан у нее в кармане фартука.

— Медуза, — отвечает Долорес.

Снаружи у рукомойника Лео смывает лошадиную слюну, затекшую под ремешок часов. Вместе они обходят загон по периметру, к месту, где гнедая кобыла перестает щипать траву и поднимает морду к девушкам, повисшим рядом на перекладине забора. Абсолютная неподвижность кобылы. Если б она шевельнулась, они смогли бы заговорить. Палец Лео нащупывает кузнечика, гладит его когда-то совершенную спинку.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, — произносит она.

Кузнечик прогибается под ее пальцем. Его лику двести пятьдесят миллионов лет.

— Я люблю тебя.

Долорес достает зажигалку, зажимает в кулаке.

— Я в эту самую секунду думала о том же.

Лошадь склоняет голову. В вышине и вокруг них кружат птицы. Лошадь переступает ногами. Прямо за оградой загона кролик притаился в траве.

— По-моему, мы с тобой по-настоящему узнали друг друга, — говорит Долорес. — Но я не хочу навсегда оставаться этим человеком.

Она смотрит на горы, запрокинув голову. Чистая линия профиля. Прекрасные тонкие руки. Она постукивает зажигалкой по столбику ограды. Чиркает ногтем по колесику.

— Ни с кем другим так уже не будет, — говорит Лео.

— Может, ты еще передумаешь.

— Ты иногда издавала такой звук… когда мы целовались. Будто яблоком хрустишь. — Небо белеет, вода тоже: — Что теперь будет?

— Ты будешь мне писать?

— И звонить.

— Я сохраню твои письма. Хочу видеть твое имя, написанное на бумаге.

Долорес поворачивается и прижимает большой палец к уголку рта Лео.

ОНА НАХОДИТ МАКСА НА террасе.

— Уехала?

— Да.

— Гляди, — Макс не отрывает взгляда от заката. — Куда оно, по-твоему, садится?

Разглядеть трудно. Глаза Лео затуманены, образ стоит позади них, внутри нее. По ту сторону ущелья виноградники тонут в длинных тенях. Горы расчерчены полосами желтого и черного, солнце начинает последний спуск. Родители сажают детей на плечи.

— На счет «три»?

Они выставляют ладони к небу.

ТЕМ УТРОМ, КАК И каждым утром, она встает ни свет ни заря печь хлеб. Просыпается до звонка будильника. Ей что-то снилось. Сон уже почти растаял. Будильник. Привычное опустошение. Зубы. Ледяная вода на щеках. Она наклоняется к зеркалу и убирает соринку из глаза.

Кухня теплеет от запаха дрожжей и кофе. Лео формует буханки и надрезает их опасной бритвой. Сосет кубик сахара, соскребая муку со столешниц. Единственные звуки — звуки ее труда: шлепки теста о сталь, шаги по полу, шум воды из крана, открытого в нужную секунду. Она смывает засохшее тесто с запястий и швов ремешка часов. Туман стелется над газонами, заставляя краски вспыхивать с новой силой. Бугенвиллея, озаренные сзади горы.

Стук в бабушкину дверь остается без ответа. Лео ставит поднос с печеньем и кофе на край пустой кровати. Проверяет простыни. Розы на тумбочке начали вянуть. Она собирает опавшие лепестки в ладонь. Нонна Тина выходит из ванной — волосы всё еще заплетены в косы. Каждый шаг отмерен. Косы колышутся. «Я, пожалуй, еще посплю, — говорит она Лео. — Задерни шторы». Лео помогает бабушке лечь, придерживая за локоть, пока нонна Тина садится, поворачивается, поднимает одну ногу, затем другую. Устроившись, она накрывает руку внучки своей и сжимает: «Надо заняться помидорами, — предупреждает она. — Надо считать на часы, а не на дни».

На кухне Давиде включил радио. Пьет кофе прямо в испачканной землей рубашке. «Сегодня надо закатать помидоры», — говорит Лео. Он записывает это на краешке блокнота. Приходят мать и Макс с охапками свежевыстиранных салфеток. Складывают их, пока Давиде зачитывает распорядок дня вслух. Кухонные часы тикают. Минутная и часовая стрелки свисают вниз, накладываясь одна на другую. Первую партию хлеба вынимают из печи. Буханки взрываются паром, когда они разламывают их, обжигая пальцы.

Туман начинает рассеиваться. Вдали на пастбище снова видны лошади. Лео сервирует столы к завтраку: расставляет подносы с фруктами, кувшины с соком и баночки с джемом, время от времени останавливаясь посмотреть, как лошади склоняют морды к траве.

Пока гости неспешно выходят, Лео и Макс наполняют самые большие кастрюли, какие только нашлись, и ставят на огонь. Помидоры идут в кипяток. Вода мутнеет от мякоти. Они убирают со столов. Помидоры остужают под холодной водой и очищают от кожицы. В другую кастрюлю отправляются чеснок, базилик и шипящее оливковое масло. Один таймер заведен на соус, второй — на третью партию хлеба. Колени Лео ноют от сидения на корточках перед печью. Лицо стянуто от масла и жара. Она не находит сил встать под душ. На голенях уже пробивается щетина. Она шарит в косметичке и достает панцирь кузнечика. Переломанные лапки рассыпаются в прах в ее влажной ладони. Крылья всё еще целы, пустой лик невредим. В каждом теле заложено чудо стойкости. Что эта хрупкая оболочка переживет своего обитателя; что наши кости переживут нас; что лошадиные зубы растут до конца, даже когда весь остальной честный, слаженный механизм сдает сбой. Лео одевается. Прячет кузнечика в карман фартука.

Сегодня три выезда. Она выкатывает тележку из подсобки. Она с грохотом катится по каменному полу. Лео только заносит руку постучать в первую дверь, как та распахивается.

— Мы уже почти готовы, — говорит постоялица. — Только солнечные очки куда-то задевала.

— Я могу зайти позже.

Из глубины номера доносится монотонный голос.

— Это просто горничная! — кричит женщина через плечо.

— Мы так чудесно провели время, — продолжает она. — Такого заката я в жизни не видела. Наверное, всё дело в здешнем горном воздухе.

— Да.

— Горячая вода долго не шла. Ах да, и кран подтекает. Просто чтобы вы знали.

— Разумеется, — говорит Лео. — Я зайду позже.

Следующий номер пуст. Лео снимает белье и пакует в мешок. Подбирает одеяло с пола. Распахивает окна и подвязывает шторы. Подметает от угла к углу, отодвигая мебель от стен. Проверяя комод, находит два билета в музей и цепочку с нефритовой подвеской. Под кроватью лежит пластиковый картридж от электронной сигареты. Она сует находки в карман. Часы на тумбочке показывают без четверти одиннадцать. Она моет полы и расправляет шторы. Натирает столики. Зубной щеткой со средством для стекол счищает налет с витиеватых ручек. Солнце ослепительно сияет на латуни.

В ванной она скребет ванну деревянной щеткой. Включает воду на полную. Когда комната затягивается паром, набирает ведро крутого кипятка и окатывает стенки душа. Выгребает упавшие волосы из-за унитаза и из-под раковины. До белизны оттирает биде хлоркой. Перебирает мусор и выносит ведро. В мыльницу ложится новый брусок мыла.

Она смотрит на отцовские часы: половина девятого. Они встали, а она и не заметила.

Она замирает на миг, прилегши на теплый матрас. Птичий щебет влетает в окно. Вверху мерно кружит вентилятор. Она поворачивает голову к открытому окну и смотрит, как трепещут листья дерева за стеклом: то вспыхивая бледным золотом, то темнея. Колебание волн — вот какое слово нашла Долорес. Лео обязательно напишет это в своем первом письме, хотя прямо сейчас ей жизненно необходимо, чтобы кто-то еще увидел то, что видит она в эту самую секунду. Если б она только могла повернуться к кому-то и сказать: «Смотри, разве не похоже на морскую гладь?» Но эта мысль, как и дыхание, застрявшее в груди, родилась из Долорес и всё еще принадлежит ей; и хотя Лео осталась с ней наедине, она не может отдать ее никому другому. «День был прекрасен, и я думала о тебе», — вот что она напишет в письме. «Каждый раз, когда я вижу что-то прекрасное, мне хочется, чтобы ты была рядом и видела это. Я бы отдала тебе свои глаза. Но вместо этого я научусь описывать вещи словами».

Благодарности

Эта книга — для моих родителей, и существует — как и всё остальное в моей жизни — благодаря им. Нелепо надеяться, что в десяти словах или в десяти тысячах я сумею подобрать те единственные, чтобы выразить всё, что они мне дали. Папа, спасибо, что всерьёз относился к волшебству моего детства и научил меня находить его. Мне и вполовину не сравниться с твоим даром рассказчика, но я всё ещё мечтаю к нему приблизиться. Мама, ты всегда относилась ко мне так, словно мои слова заслуживали того, чтобы их выслушали, — это редкий и драгоценный дар. Спасибо за доверие рассказать эту историю и за ответы на каждый мой вопрос.

Я также хочу поблагодарить многих людей, чьё внимание, строгость и забота сделали появление этой книги возможным. Спасибо студентам и преподавателям Колумбийского университета, в особенности Николь Краусс, Анелиз Чен, Адаму Уилсону, Джин Кён Фрейзер и Хайди Юлавиц. Хизер Карр, сказавшей мне, что я закончила книгу не в том месте, — ты, разумеется, была права. Так вышло намного лучше. Спасибо за то, что настояла показать рукопись, и изменила мою жизнь. Лорен Вайн, у меня не хватит слов благодарности за то, что ты поверила в этот проект и прислала мне «Gravelly Run». Я приняла это близко к сердцу, я восприняла это как знак. Лия Вудберн и Бриттани Лейвери, спасибо за вашу увлечённость и чуткость. Искренняя признательность Эми Гей, Джессике Чин и всей команде Avid Reader за талант и преданность делу, а также многим другим людям по всему миру, которые помогли дать этой книге жизнь.

Джеки Ву, первый читатель этой истории, — ты сказал мне, что это настоящий роман, и только тогда я поверила, что так оно и есть. Уилл Хаттон, я ждала твоего слова; спасибо за зелёный свет. Огромная благодарность моим друзьям — Анне Белобородовой, Лии Сильверман и Эмили Джонсон — за терпение, любовь и поддержку в эти прошедшие пять лет. Чияна Мари Сейдж, твоя дружба освещала мой путь и в писательстве, и в жизни. Кайл Грабер, мой собеседник, спасибо за финал.

Неукротимая Франческа Монтроне, спасибо за помощь с итальянским языком и за признание, что ты читала книгу вслух, не желая упустить ни единого слова. Пусть каждого из нас любят столь же беззаветно. Энцо — моя память простирается в прошлое лишь до того дня, когда ты родился. Спасибо за звонок, когда ты дочитал книгу. Твой отзыв был единственным, который имел для меня значение.

Мои дедушка и бабушка, Бен и Норма, — ничто не заменит того, что я не застала вас, но на этих страницах я постаралась сделать всё, что в моих силах. Мне отрадно слышать, когда говорят, что я похожа на вас, и верить, что каким-то образом я могу говорить с вами отсюда. Бен, твои письма были такими остроумными, спасибо Господу за это.

«Блестящий дебют поразительно одарённого автора»

Клэр Мессуд

«Завораживающе, умно, безмерно чувственно»

Элиф Шафак

«Настоящая жемчужина среди романов»

Мендес